Чтение онлайн

И часто ходил он в библиотеку находившегося не особенно далеко от его квартиры университета: он, не будучи студентом, не мог брать книги на дом, но в читальном зале сидел часами - благо книг на его родном языке было много, и сгруппированы они были в солидные разделы... И пробовал иногда писать. Мечтал создать нечто и остросюжетное, и насыщенное психологизмом, и уже звучали в уме диалоги, и мелькали фрагменты; но фабула не придумывалась, и через воронку собственного "я" неизменно втекало сочиняемое в чашу личных переживаний и воспоминаний, и не получалось изображать происходящее глазами некоего иного, "не-себя". А писать откровенную автобиографию не хотелось, да и тот ли возраст, чтобы сколько-нибудь уместно было браться за неё?

Уезжать он не спешил в том числе и потому, что под конец армейской службы появилась у него подруга - кассирша продуктового магазина близ дома, в который он иногда приезжал на побывки. Она очень рано успела выйти замуж, родить малыша-сына и в первые же месяцы после того развестись. Худенькая, черноглазая, с чёрными локонами и ладными, правильными чертами лица... Правильными, хотя и жестковатыми... впрочем, потом Мишелю стало ясно, что некоторая жёсткость взгляда характерна вообще для разведённых женщин... Ализа была не особенно застенчива и сама довольно откровенно дала понять понравившемуся ей солдатику, что будет рада, если он навестит её... "Ты не боишься?
– спросил он, когда у них начиналось.
– Я же тебе ничего не обещаю - привыкнешь, потом тяжело будет расставаться...". "Не боюсь, - ответила она, - отвыкать я раз и навсегда уже научилась". Полтора года длились эти отношения. Он часто приносил что-нибудь ребёнку, которому было тогда чуть больше двух лет, хотя не откликался на попытки Ализы - попытки, которые она не часто, но всё-таки порой делала, - возложить на него те или иные как бы символически "отцовские" нагрузки. "Это не моё" - чётко осознавалось им... Бывший муж, Альберт, брак с которым был расторгнут по её инициативе, снедаемый и обидой на неё, и тоской по сыну, часто звонил, укоряя и грозя - довольно наивно, - проучить. Он нигде постоянно не работал, не мог ни алименты исправно платить, ни толком ухаживать за ребёнком, родители же его жили в другом городе и помогали мало. Поэтому брать малыша ему разрешалось по суду только раз в две недели по выходным; а он ревновал, хотел, видно, оставаться настоящим отцом, и больно ему было, что чужой человек видит его дитя намного чаще. Однажды он подкараулил Рамбо недалеко от дома Ализы в тёмном парке; произошла драка, Мишель хорошенько заехал напавшему под правый глаз, хотя и сам получил в челюсть так, что потом денька три побаливало... Их растащил заметивший потасовку полицейский патруль; обоих доставили в участок. Выяснив, что ни один из них не имеет криминальной предыстории, - отпустили, предупредив, что если подобное повторится, будет заведено дело. Пока полицейские наводили справки, противники перестреливались очередями сигаретного дыма и бранных слов. Но сквозь завесу дыма и брани перед Мишелем постепенно проступала столь же обычная, сколь и пронзительная, человеческая боль. "Я служил в танковых войсках, - ожесточённо сказал Альберт то ли ему, то ли полицейским, - я неделями дома не видел, по мне и пулями, и ракетами колошматили; и за это всё теперь я никто... и суд у меня ребёнка отбирает, всё бабам причитается, отец - второй сорт...
– а теперь вот ещё и ты..." "Я служил в пехоте, - слегка усмехнувшись, ответил ему Мишель, - и лупили по мне тем же самым, чем и по тебе, а дома я не видел три года, потому что дом моих родителей в другой стране... так получилось...". Это "так получилось" добавил он тогда без интонации вызова, тихо и с чуть виновным вздохом. Ибо капельку пожалел, что сказал про "три года". Совершенно не хотелось ему выглядеть идеологически мотивированным добровольцем - ни в этот миг не хотелось, ни раньше, ещё во время самой службы. Добровольцу - легче, он сам выбирает себе поприще и стезю, а этот парень был призван и никем не спрошен... Но ведь и он, Мишель, тоже не был - на самом деле не был, - никаким "добровольцем"... нет, он был мальчиком, которого успели защитить когда-то... его - успели, а....

Мишель Рамбо махнул рукой и пошёл брать ещё чашку чая - столько воспоминаний нахлынуло, что ещё побуду здесь, чтобы доносились всплески голосов и плыло перед глазами кружево огоньков...

Тогда, повинуясь внезапному наитию, он ещё добавил этому непутёвому Альберту: "Если хочешь быть "кем-то", не говори - "я никто". Ребёнка у тебя не отберут, пока сам не отдашь... Ребёнок чётко чувствует, кому он нужнее - отцу или чужому, - и это решает всё..." Сказав это, удивился сам - как дошёл он, ещё не имевший тогда родительского опыта, до такой мысли... А бывший муж его любовницы неожиданно глянул на него с неким оттенком благодарности... И в тот момент Мишель ощутил, что стал сильным человеком - правду сказала тогда, в садике, та женщина, детский психолог... Ибо он не только врезал этому танкисту и сам схлопотал от него - это дело нехитрое, - но ещё и сумел сказать ему нечто ободрившее, поддержавшее... и тем самым, быть может, не дать "снаряду" обиды и боли в его душе стать сгустком чёрного зла...

Да, с оттенком благодарности глянул тогда на него этот парень... и в чьём же взгляде мелькнуло очень недавно что-то подобное?.. А, ну конечно, подумал Рамбо, размешивая сахар... это Луиза Винсен так посмотрела, когда он, давая ей книгу, сказал, что уж лучше поклоняться покою и счастью, чем мертвенному идолу "ненасилия"... А сам Винсен во время того разговора, в кафе, в день взрыва на островке?.. Нет, выражение его лица не вспоминалось - Мишель был не особенно наблюдателен, когда увлекался собственной речью, а говорил он тогда очень много...

Он опять вернулся мысленно в те юные годы... После этой разборки с Альбертом он, улучив подходящее мгновение, сказал Ализе - давала бы ты ему малыша почаще, пусть гуляет с ним... он человек, и отец... И она - несколько неожиданно для него самого, - послушалась. И намного умиротворённее стали её отношения с бывшим мужем, и ребёнок перестал переживать, что мама с папой враждуют... И когда он, уже хорошо говоривший в два с половиной года, с восторгом показал ей при Мишеле, вернувшись после гуляния с отцом, большой и далеко не дешёвый заводной трактор - "смотрите, что мне папа купил!" - она захлопала в ладоши: "Молодец папа, так и передай ему в следующий раз"...

Потом он всё-таки расстался с этой женщиной: взаимное влечение исчерпало себя, и ясно им было обоим, что пути у них - разные. Но расстались они по-хорошему, по-дружески, чувствуя и понимая, что сделали друг другу добро, а не зло... Потом была совсем другая жизнь. Он спустя два года покинул ту страну на восточном берегу огромного моря; но у него двойное гражданство, он ездит туда порой... И виделся с Ализой пару раз, знает, что она устроена, замужем, у неё ещё двое детей, а Идо, тот малыш, уже дослуживает в армии... И бывший муж, кажется, остепенился, женат, работает где-то в фирменном гараже автомехаником...

А Мишель спустя два года уехал; и в его жизни именно тогда появилась Аннет...

"Всё, надо домой" - решил он, вышел из забегаловки, распахнул дверцу пиликнувшей машины, уселся за руль... Десять минут езды, всего лишь десять минут - и я дома...

– 8 -

Он в который раз забыв придержать дверь, чтобы она, закрываясь, не издала глуховатый стук, вошёл в квартиру - четырёхкомнатную, на втором этаже. Аннет всё заговаривает на тему переезда или ремонта - да, шумновато здесь, и краска на стенках поблёкла... Но район очень удобный, все магазины рядом, здесь чувствуется город, что ему, Мишелю, по душе; а затевать ремонт - это сколько же недель, а то и месяцев надо потратить на скучные и изнуряющие хозяйственные дела!.. Она и сама побаивается этого, и разговоры повисают в воздухе...

Аннет на кухне, режет овощи - наверное, для салата оливье... да, конечно, подумал он, завтра её родители придут и моя мама ... она любит оливье... да, а вот заготовка яблочного пирога - это тоже в том числе для неё... "Ездил или кофейничал где-то?" - спросила жена, обернувшись... подошла, взяла его за плечи, постукивая по ним пальчиками, как будто играя на рояле - а она когда-то училась, у неё "пальцы пианистки"... Или "пальцы психолога", подумалось Мишелю... и по цепочке ассоциаций вспомнились и эта Натали, и Жозеф Менар, то и дело задумчиво отбивавший дробь по скатерти... "И то, и другое, - сказал он, - ну, под конец, собственно, чаёвничал... У меня, Аннет, такой разговор был... вот из-за этого душевные волны взяли и разыгрались... Нет, сам-то разговор замечательный, по следам этого моего сказания, - но пласты такие там были затронуты... подняты... это не на одной ноге, Аннет, давай потом расскажу..." Она - психолог, она понимает, насколько лучше говорить о душевно значимом в подходящей обстановке, а не мимоходом...

Волосы у неё ТОГО САМОГО светло-каштанового цвета, только совершенно не вьющиеся. Они сейчас забраны в пучок, иногда она распускает, но пучком не хуже. Невысокая, стройная, с очень запоминающимся лицом - некоторых иной раз не представишь себе зрительно, а она всегда представала в воображении Мишеля очень точно, включая ощутимую проседь спереди... Ему именно такие девушки в юности казались "красивыми" - не те, у которых точёные черты фотомоделей... Что-то мягкое, немного усталое и внимательное постоянно присутствует в облике её - даже когда улыбается...

И надо же, что в обоих случаях, когда он был неверен ей, - случилось это именно с такими вот, "модельного" типа... И ни одна из них не виновата, ни одна из них не была тогда замужем и не нанесла удара никому, кто близок. Удар нанёс - он. А потом, когда признался, когда покаялся, думал порой: а надо ли было открывать это ей? Может быть, лучше бы она не знала, не испытывала бы этой боли - я один влачил бы ношу знания о своей вине?.. Аннет и в самом деле спросила его через сутки после признания, - "А почему ты всё-таки решил рассказать мне?" Мишель ответил тогда: "Потому, наверное, что решил - ты и сама предпочла бы знать обо мне всё; боль, которую я, увы, причинил тебе, - всё-таки меньшее зло, чем продолжение обмана... А утаивание - именно этим и явилось бы..." И она кивнула: "Видимо, это действительно так... Да, ты хорошо сделал, рассказав... ты сделал это не только ради себя..." Ему очень полегчало от этих слов, он подумал: мы сможем излечиться от произошедшего, излечить своё счастье...

Они смогли. "Прошло одиннадцать лет, и нам хорошо, у нас два прекрасных сына, нам хорошо и вчетвером, и вдвоём, и когда навещаем родителей, и когда они сами приезжают к нам - как будет завтра...

– Покушаешь?
– спросила Аннет, не особенно, впрочем, надеясь, что он захочет ужинать.

– Да нет, просто... знаешь, давай просто чайку попьём... Я к ребятам загляну - и давай посидим потом не торопясь, а?..

Оба сына были в комнате старшего. Семнадцатилетний Виктор, ученик выпускного класса, сидел за компьютером и печатал нудную работу по истории программирования - обязательному предмету для тех, кто выбрал электронику и кибернетику как главное учебное направление. Младший, Матье, которому скоро пятнадцать, дурачился, стоя у него за спиной и декламируя нараспев - на манер речитатива и "стихами": "... назло невежественным в технике растя-а-а-пам осуществилось знаменательным эта-а-а-пом микропроцессора внедренье в жизнь люде-е-е-й..." Виктор, на мгновение оглянувшись, левой рукой метко запустил в него надувным вымпелом на пластмассовой палочке; тот ловко увернулся...