Чтение онлайн

– О женщинах? Нет, не припоминаю.

– Понимаете, поскольку ведь я тоже кое-что учил по психологии и социологии, меня однажды попросили написать реферат на тему о том, целесообразно ли было бы ввести правило обязывать женщин, поступающих на работу в полиции, проходить обучение не только методике проведения экспертиз - это вы, кстати, хорошо освоили, в аптеке полтора месяца назад наблюдал, - но ещё и стрельбе, боевым искусствам и прочим подобным вещам. Я высказался однозначно против этой идеи, и... не догадаетесь ли, почему?..

– Ну, вы уже сами дали разгадку чуть раньше, - промолвила Симоне.
– Обретение агрессивно-силовых навыков отразилось бы на образе поведения в целом и свело бы на нет - полностью или частично, - женственность... ну, а значит - и ту женскую перспективу, которая иногда очень нужна и в контакте с людьми, и в анализе происходящего. Я никогда и не стремилась к прохождению курсов самообороны, поскольку считаю, что это неженственно. Да и не в состоянии была бы пройти такие курсы, нет у меня данных...

– Вот и я, - подхватил Менар, - консервативно считаю точно так же насчёт неженственности... Когда моей дочке было девять лет и её одноклассница звала её записаться вместе на карате, мы с женой сумели её разубедить; и, представьте, та подружка тоже к нам прислушалась, и обе вместо этого пошли на художественную гимнастику. И никогда не жалели. Мне, кстати, думается, Натали, - заметил комиссар, - что у вас получится хороший, доверительный разговор с женой Винсена... Насколько я чувствую её характер, именно вам она, быть может, решится задать непростые вопросы.

– Я не забыла о вашем поручении, - сказала Натали.
– Я встречусь с ней в ближайшее время.

– 5 -

Подарив комиссару и приехавшей с ним женщине книжки своих эссе, Мишель Рамбо помог им вырулиться со стоянки и вернулся ещё на некоторое время в кафе. Сел за тот же столик, попросил ещё кофе... "Чёрный опять?" - спросила девушка... "Нет, знаете что, дайте-ка растворимый, с молоком..." Всё-таки четвёртая чашка подряд, подумал он, а если считать с утра, так и не знаю уже которая... "И счёт уж заодно принесите" - добавил вслед. Когда она пришла с чашкой кофе - расплатился... а потом прикурил и ещё долго сидел, сильно затягиваясь, медленно помешивая-полувзбивая пену и убаюкивая глаза колыханием отражений в приоткрытой стеклянной двери. Потом резким движением достал мобильный телефон, набрал свой домашний номер. Когда жена ответила, сказал ей: "Аннет, извини, я должен тут собраться с мыслями... ну, поездить... это успокаивает... меня тут всколыхнуло очень, понимаешь? Потом тебе расскажу, ладно?.. Да нет, ненадолго, часам к девяти буду... ну, к половине десятого..."

Разъединившись, закурил снова и ещё минут десять сидел так же недвижно, вглядываясь в пляску цветовых бликов в стекле...

Он собирался этим вечером быть дома, и он любит быть дома, но сейчас ему надо, очень надо побыть наедине с собой. С собой - и с дорогой, с дорогой, которая, подобно этой стеклянной двери, будет стремить навстречу ему пёструю россыпь видений.

Он не сказал всей правды этим интеллигентным приятным людям из полиции, с которыми так интересно было поговорить. Полтора месяца назад никто не просил его подъехать туда, на место взрыва. Он сам бросился туда, услышав по радио о том, что кем-то была дерзко уничтожена террористическая ячейка. Он хотел увидеть, услышать, ощутить... снова, снова, снова... Там было нечто хищное, там готовилось нечто страшное... но это предотвращено, этот арсенал оружия уже не сможет нести смерть не ждавшим, не чаявшим опасности, доверчивым и беззащитным... На этот раз - не сможет, ибо кто-то убил... самих ли готовившихся убивать, тех ли, кто им содействовал... Рамбо и азартно, и томительно думалось - что же это было, что же такое понадобилось предотвратить этому подъявшему страшный снаряд в ночи, подкравшись вплотную?..

А потом он заехал в ближайший городок, чтобы где-нибудь в кафе посидеть и прикинуть, что же он напишет об этом. Ему уже отчасти просматривалась тема: произошедшее на островке, думал он, должно основательно всколыхнуть, взбудоражить живущих здесь людей, вселить в них, привыкших к тишине и покою, смятение, которое долго не уляжется... Но он встретил этого аптечного провизора Андре Винсена, и разговорился с ним... и тот удивил его яркостью образов, которые внезапно и даже с некоторым ожесточением - и откуда же, спрашивается, оно в нём взялось, - выплеснул в нескольких фразах... да, в тех фразах о том, что иной раз не ударить заранее - предательство, совершая которое, превращаешь тех, за кого ты в ответе, в поживу, в дичь... И Мишель, расставшись с ним, долго пребывал под впечатлением этих слов; и где-то через двое суток почти решил - вот она, идея и канва очередного эссе. Но получилось так, что создал он на сей раз не эссе, а нечто совсем иное. И подтолкнула его к этому - его занимал и озадачивал факт совпадения, - опять-таки встреча... правда, уже не с самим Винсеном, но с его женой... Заехав, опять в дневное время, в тот же самый городок, он зашёл в буфет около универмага перехватить кофе с булочкой, - и увидел там Луизу Винсен с пятилетним сыном, которого она, вероятно, только что взяла из садика. Малыш кушал шоколадное мороженое, а она осторожно зачерпывала ложечкой чай с мятой... такой же чай, как тот, что пила полчаса назад женщина, приехавшая с комиссаром, - Натали... Он обрадованно подошёл к ним и сказал: "Удачно получилось. Я недавно видел вашего мужа и обещал ему свою книжку; если побудете здесь ещё минуток пять, - сейчас принесу из машины, вместо того чтобы почтой присылать..." Она, поблагодарив, сказала, что передаст. Рамбо сказал: "Это, собственно, вам обоим может быть интересно. Там о разных житейских коллизиях... а сейчас вот я планирую писать по следам этого происшествия у вас тут в лесу..." И ему показалось, что при этих его словах на ее лице промелькнуло некое двух-трёхсекундное смятение; глаза как бы чуть растерянно заметались - и "успокоились" лишь несколько мгновений спустя, устремившись к маленькому сыну. До чего же всё-таки напуганы они все произошедшим, подумал он тогда... "Вы имеете в виду, конечно, взрыв на островке...
– промолвила она заметно напряжённым голосом.
– У нас не перестают это обсуждать: действительно, в наших местах вдруг такое..." - она не договорила. "И очень долго не перестанут, - оживлённо откликнулся Мишель, - потому что такие акты больнее всего бьют по сознанию людей именно в самое мирное время и в самых мирных краях. Они лишают чувства защищённости, успевшего стать... почти символом веры". "Вы хотите сказать, - спросила Луиза чуть с запинкой, - что из безопасности... покоя, уюта... мы сотворили нечто вроде кумира?" Он даже вздрогнул - настолько поразила его эта мысль. И не только сама мысль - поразило его и то, что прозвучала она из уст хоть и очень неглупой, но такой вроде бы тихой, очень домашней по складу и облику женщины, в чьей жизни едва ли могло случиться нечто способное побудить к самостоятельному осмыслению таких вопросов... А она, значит, задумывается о многом - под стать мужу... интересные они люди, эта чета... Он не нашёл сразу ответа. Но пока ходил за книжкой - это заняло не более трёх минут, - сквозь воображение его пронеслась, словно гикающее азиатское воинство, лавина образов; слова женщины соединились в восприятии со словами Винсена о "дичи" и "поживе", и в зловещей, дикой усмешке ощерился некий хищнозубый идол; но ему было ясно, что не о поклонении этому истукану задала свой риторический вопрос Луиза Винсен... И вдруг, когда он уже входил опять в буфетик, что-то сложилось в его сознании... И, давая ей книгу, он сказал - и задумчиво, и в то же время тоном зрелой уверенности: "Понимаете, Луиза, кумира можно сотворить из чего угодно - не только из покоя и счастья, но, скажем, также из собственной незапятнанности... из непротивления, из ненасилия, из своих умытых рук... и это, может быть, куда страшнее. Потому что воздвигая ЭТИХ кумиров - мертвенно-отвлечённых, - мы отворачиваем слух от чьих-то живых и отчаянных криков - спасите!.." После этих слов он ощутил нечто благодарное в её взгляде... и почему же, спрашивается?.. А ведь Винсену, подумал Мишель, Винсену ведь я тоже что-то такое, в этом же ключе, сказал... что же именно, припомнить бы... и он на это очень... да, очень откликнулся...

И он не только тогда откликнулся. Где-то через неделю после того, как жена его получила книгу, он позвонил и сказал: "Ваши эссе стали для нас обоих Событием с большой буквы. А насчёт камней и кувшинов - слушайте, что я думаю... Представьте себе, что человек по природе своей подобен кувшину, но однажды самой жизнью принуждён был, выбирая, кем быть - бьющимся или бьющим... погибнуть самому или погубить, - решиться на второе. Так вот, он облачится в каменные латы, и совершит то, что счёл своим долгом... совершит, а потом... потом... всё же разобьётся сам - изнутри, - об этот свой каменный доспех... " Рамбо несколько секунд молчал прямо-таки ошарашенно, а потом ответил: "Знаете, Андре, это целая Тема - тоже с очень и очень большой буквы. Вот что такое найти Читателей - и опять же с заглавной... Обязательно надо будет встретиться и поговорить... и не один раз..." "Непременно, - обещал Винсен, - вот только дайте всё прочесть и продумать..."

Да, это целая Тема, и это тоже ЕГО тема. И до чего же они интересные люди, этот Андре Винсен и его жена... что-то необычное таят и они, быть может, в своих душах...

Да, может быть, и они ТОЖЕ. Ибо он, Мишель Рамбо, носит в своей душе никем не вынутый, да и вовек не извлекаемый осколок дикой, взрезавшей отчаянной болью скорби; носит с шести лет, с ещё даже не совсем полных шести... Эта женщина, Натали, очень тонко и точно прочувствовала его состояние: да, его ударило когда-то в незащищённую ткань детского сознания, этот удар не мог быть отражён ничем, ибо не было ещё на душе ни взрослых лат, ни даже той ломкой, крошащейся наледи показного цинизма, которою пытаются оберечь свои сердца угрюмо-ершистые подростки. Они-то пытаются... а ему и шести ещё тогда не было...

Он носит в душе и это, и ещё - сознание вины. Каждая душа человеческая, подобно пчеле, приносит в мир свой мёд и своё жало - это была ещё одна притча-метафора, он почерпнул он из тех же источников, в которых прочёл о камне и кувшине... Если бы можно было спасать всех, кого жаждешь спасти, жалом же своим губить лишь силы зла, а не тех невинных, коих они увлекают на гибель вместе с собою!..

И к тому же - если бы можно было стереть то, чем когда-то задел ты любящих тебя и любимых тобою!.. Он показывал своей жене, своей Аннет, всё, что писал, она любила его эссе; и вот эта наконец-то по-настоящему удавшаяся ему сюжетная вещь, это его "Сказание", - захватило и покорило её... Но она, прочитав уже увидевшую свет первую часть, поиграла его рукой, взглянула на него своими иногда как будто бы "прислушивающимися", ловящими настроение глазами и произнесла: "Всё-таки твоё неизбывное alter ego - некто именно вот такой. Никому на свете, в том числе и этому номинальному Царю, не подвластный, решающий всё и всегда сам, возлагающий на себя огромную ношу, но при этом - уверенный в том, что ему, в силу самой сути его, позволено больше, чем другим..." Она не спросила - так ли, - а просто сказала это с оттенком печальной примирённости в голосе. И Мишель не возразил ничего, только обнял её, смущённо-виноватым движением взбив себе волосы на макушке. Понимая, что ей подумалось - у этого Тетрарха любящая и верная жена, но отвечать на её верность взаимностью он, полновластный господин, воин и вождь, "великий и знатный", едва ли обязан. Это он тоже решает сам, только сам... Об этом в тексте не говорилось ничего, но это по логике образа напрашивалось и подразумевалось... И виновато теребил он свою макушку потому, что понимал ещё и невысказанную личную подоплёку этих слов жены. Ибо он виновен и перед нею - хотя она полностью простила, хотя они любят друг друга не менее, чем двадцать лет назад...

Почему же это именно сейчас так настойчиво припоминается, всплывает? Не для того ли, чтобы вновь, который уже раз, позволить этому опасть, осесть куда-то там в кладовую памяти, не вторгаясь в иные воспоминания...

Да, он виновен перед нею, любящей его и любимой им. Он изменил ей - дважды. И всё было в течение достаточно краткого промежутка времени, одиннадцать лет назад, когда у них уже два сына были... Первый раз сидевшая напротив - молодая, яркая... и удивительно, подкупающе свежий цвет лица был у неё... откровенно заигрывала с ним в ресторане, на юбилее одного из сотрудников, когда же расходились, - попросила подвезти до гостиницы. Она жила в другом городе, оказалась на этом вечере наполовину случайно - Мишель толком даже и не узнал, почему, - и связь оказалась мимолётной, больше они не виделись... Вернувшись домой в час ночи, он соврал, что из ресторана пришлось ехать в редакцию, согласовывать срочные правки, - такое действительно случалось, да и журнал должен был скоро выходить, - а не звонил якобы для того, чтобы не разбудить детей... Измена тяготила его; но ещё буквально через месяц его попросили взять интервью - он не любил это, но приходилось иногда, - у выпустившей сборник стихов поэтессы авангардистского направления. Интервью состоялось у неё дома, жила она одна, стихи её, не рифмованные и без размера, были написаны со вкусом и носили в основном мягко эротический характер... и светлые локоны эротично падали на щёки... И получилось то, что длилось три недели; а потом ему стало невыносимо обманывать Аннет - при том, что она ему полностью доверяла... Он расстался с этой женщиной - по-хорошему, без обид и надрыва. Это было не сложно. Но больше, чем боя, - и он мог сказать это не образно, а буквально, ибо ему приходилось в своей жизни смотреть в лицо опасности, - больше, чем схватки с врагом, боялся он разговора с женой. Ибо решил - признаться. И, произнося своё признание, чувствовал себя словно бегущим по песчаному склону с гранатомётом наперевес под вражьими пулями.

И избежавшим смертельного свинца, вышедшим из схватки живым ощутил он себя спустя минуту-другую, когда, заплакав и задрожав всем телом и сначала оттолкнув его, попытавшегося обнять, она всё же взяла затем его руку и прошептала: "Что ж, может быть, я и сумею научиться жить с ЭТИМ".

И она научилась. И Мишель мог не опасаться чего-либо подобного тому, что позволил себе он сам, с её стороны. Она любит его. И она пусть в меру, но религиозна. И, будучи очень далека от феминистических идей, понимает - есть вещи которые мужчине всё же менее непростительны, чем женщине... Тем более, что ему в его жизни доводилось не только не отказать себе пару раз в неких "перехлёстах", но и избирать для себя далеко не лёгкую долю... Да, он может безусловно и полностью полагаться на свою Аннет. Иногда в его душе мелькает вопрос - насколько именно любовь, а не нравственность и убеждения, обуславливают это? Но он каждый раз с ожесточённой уверенностью отстраняет этот вопрос: не всё на свете нужно и можно анализировать и расчленять. Нравственность и убеждения - неотъемлемы от души, они во многом и формируют те чувства, которыми мы столь дорожим...