Чтение онлайн

"Не на кого переложить..." эти слова напомнили Аннет что-то... да, конечно, так думает в "Сказании об Избавителе" Тетрарх, промолвивший своё "да будет так", посылая тем самым юных дочерей своих на стезю, грозящую гибелью... И стоящий перед нею человек, и его жена ещё, наверное, час назад думали, что не на кого переложить им жертвенное донорство, к которому готовилась эта хрупкая девочка... девочка, решившаяся на то, чтобы пойти стезёй Исцелительницы!.. Они же не знали, что кто-то перехватит у неё эту долю... Вот почему так крепко, точно боясь выпустить - упустить, - держит он её за руку... её, которая чудом - так он, наверное, думает, - не лежит сейчас на операционном столе... И он не знает, кому обязан этим чудом; кому они все трое обязаны... но он - это нравилось Аннет, - говоря о "пребывании в долгу", перешёл с "мы" на "я"... он, казалось ей, хочет возложить этот долг на одного себя - не на близких...

И не только лицо - речь у него также невротически ломкая... и экзальтированная - "надлежит пребывать...", - что тоже свойственно личностям такого типа в моменты сильной взволнованности...

Ледяная отстранённость её взгляда растаяла; он, кажется, уловил это... и, черпнув толику уверенности, собирается добавить что-то... Но сейчас он, не дай Боже, - ещё возьмёт и выразит соболезнование!.. Нет, только не это!.. Но он не выразил - Аннет услышала совсем иное:

– Понимаете, жизнь превращается порой, - действительно уже более уверенным был его голос, - в безумно жестокие качели...

Ей показалось, что вместе с веками и ресницами сами её глаза - "текуще-вбирающие", так называет их Мишель, - изумлённо взмыли, когда прозвучало это слово... Качели!.. В которые превращается жизнь!.. Это буквально то, что ОН, Мишель, ещё едва знакомый, сказал ей двадцать лет назад в буфете аэропорта!..

– ... В безумно жестокие качели, у которых одна связующая ось... и то спасительное, чему мы радуемся, как дитя на взлетевшем в свой черёд конце планки, может вытекать... может восходить...
– пусть и не по злому умыслу нашему, - к чему-то тягостному, что придавило и заставило опуститься к земле другой её конец... Вот я и опасаюсь, что в нашем случае это тоже так...

Его дочка в продолжение всего этого монолога с напряжённым участием смотрела на него, - кажется, очень волнуясь, не запутается ли он, и полуосознанно изо всех сил стараясь поддержать взглядом, - и раз-другой перевела глаза на Аннет, желая, видимо, почувствовать её отношение к звучавшему...

Аннет молчала несколько секунд, осмысливая это... Он имеет в виду не те качели - не раскачивалки, а перевешивалки, - но сам образ!.. И так ли это "в нашем случае"? Конечно, незачем ему... им... знать правду, но я-то её знаю... Мне предстоит обдумывать это - вместе с Мишелем, обязательно вместе с ним!..

Затем - спросила... уже мягко и с неким оттенком "обречённости" в голосе:

– А почему вы решили, - точнее, догадались, - что я имею... отношение к этому?..
– Она чуть запнулась, потому что хотела сказать "косвенное", но удержалась: лучше не надо - это "юридическое" слово, нарочитое и притянутое, побудило бы его, скорее всего, подумать прямо противоположное...

– Вы были на третьем этаже - там хирургическое, - и именно оттуда спустились на входной; я видел, проходя мимо лифта, светившийся номер. Вы были там ночью - а значит, в связи с чем-то экстренным, - причём менее чем за час до трансплантации, которую планируют начать в пять с небольшим. И - простите ещё раз, - выражение вашего лица подсказало мне многое...

Да, сейчас он не сбивается, он в своей стихии, подумала Аннет; такие люди, в силу присущей им тревожности, бывают очень наблюдательны...

– Я знаю, что вы рискуя жизнью спасли эту малышку и готовы были, спасая её, идти до конца, - произнесла она без восторженных ноток в голосе - просто констатируя, - и ей показалось, что девочку, чья ладонь в руке отца заметно вздрогнула, поразили именно завершающие слова.
– И продолжала, обращаясь к ней: - Могу сказать тебе одно: получение этого органа, который будут пересаживать... Элизе, - не умаляет этой твоей удивительной...
– она хотела сказать "жертвенности", но, удержавшись, остановилась и не договорила: ей, этой девочке, одиннадцать лет, Мишель писал... и ей уже и так довелось соприкоснуться с трагическим... и не явится ли это слово, если прозвучит сейчас, некоей "печатью"?.. А она ведь ещё почти ребёнок, и вот зажимает под правым локтевым сгибом пакетик, а там - Аннет непроизвольно бросила взгляд, - виднеются какие-то лакомства...

А девочка поймала этот взгляд и - может быть, отчасти для того, чтобы не надо было отзываться на смутившие её слова, протянула этот пакетик: - Хотите, мадам? Это булочки вкусные... сейчас ведь всё закрыто, а вы здесь давно, наверное...

Аннет вдруг ощутила, что ей хочется чего-то сладкого - иногда это помогает в горечи и в волнении, - а потом действительно надо бы попросить на отделении кофе с молоком, ей сделают... Взяла пакетик...
– Спасибо...
– Потом - поскольку трудно было разглядеть, - спохватилась: - А это не... кроки? В смысле, не с колбасой?

– Нет, что вы, это из кондитерской, колечки и крендельки сладкие...

Она взяла колечко... да, конечно, вот и поливка из белого шоколада...
– Большое тебе спасибо...
– "Очень чуткая, - подумалось ей, - но может ли она быть иною?... Только имея очень сильную способность к сопереживанию, можно было решиться..."

Обстановка разрядилась, и отец вдруг сказал, крутнув головой с досадой: - Центральная больница, и надо же - кофемашинка не работает... я кофе хочу...
– Спустя мгновение, кажется, осознал, насколько инфантильно это звучит, и добавил очень смущённо: - Ну, и вам, и всем остальным, кто ночью здесь, по отделениям бегать надо, чтобы исправную найти...
– Неожиданной до крайности была эта столь ребячески-эгоцентричная фраза из уст человека, считанные часы назад бросившегося спасать ребёнка из дымившейся машины и подписавшего согласие на то, чтобы его дочь... Но и это, впрочем, понятно: он, видимо, испытывает нечто подобное восторгу стоявшего на плахе и помилованного - тут самое время обнажиться детским стрункам души... И именно девочка сейчас выглядит более сдержанной; кажется, её отчасти сковывает волнение за папу, опасение, что он скажет "не то"...

Помолчав с четверть минуты, чтобы не совсем мгновенным был переход от кофейно-кондитерской темы к тому, ради чего этот человек обратился к ней, Аннет промолвила - осторожно, взвешивая слова, чтобы не дать невольно намёка ни на что конкретное:

– Я не имею права раскрывать кому бы то ни было имена и обстоятельства, связанные с этим донорством... Но могу сказать вам уверенно: даже если бы вам что-то касающееся их и приоткрылось, это было бы для вас... скажем так... не нужным, не живительным, а... лишним и напрасно беспокоящим знанием. Лишнее знание, - подчеркнула она, взглянув на него с неким оттенком доверительности; так смотрят в глаза тому, с кем объединяет посвящённость в нечто доступное далеко не всем...
– вы - я не сомневаюсь, - понимаете, что это такое...

"И действительно, зачем им знать... Зачем им знать причины того, что сделал Мишель? Ведь не они погубили ту фарфоровую чашечку, которую он не мог спасти когда-то... Её - не мог... и потому влеком чувством долга, ощущаемого как боль - и вину, хоть и не было в том вины, - пытаться спасать другие такие вот чашечки, - Аннет посмотрела на девочку; та вслушивалась в разговор с таким выражением лица, что было ясно - она не забудет ни слова, ей предстоит всё это впитывать в душу... Ну что ж, так тому и быть; пережив этот вечер и эту ночь, нельзя не расстаться навсегда с безмятежностью...
– И ведь я тоже не знаю, почему она вызвалась на такое... и что, быть может, искупали они, продираясь сквозь стёкла к той крошке за секунды до взрыва..."

Мужчина тоже чуть помолчал.

– Лишнее знание, - повторил он затем и сказал с горькой убеждённостью: - Да, конечно, ещё бы не понимать!.. От того самого плода познания до открываемых в самом себе чувств и мыслей, о которых лучше бы и понятия не иметь... Но бывает так, что житейское вплотную соприкасается с метафизическим, и на происходящем с тобой чувствуешь, - он отвёл глаза, обдумывая, как бы точнее выразиться, - чувствуешь руку Промысла... и тогда уже меньше щадишь себя, и тянешься, даже боясь, что может обжечь...