Чтение онлайн

Реакция Городецкого на старинные кресты и слишком шикарные поддевки «народных поэтов» очень даже понятна. Понять Есенина, не чувствующего неуместность вызывающе нарядной «одевы» в годину всенародного горя, да еще и при прощании с уезжающим на фронт товарищем, труднее, но можно. С его же помощью, конечно, по его же подсказке:

Написано в другое время, но в сходной ситуации: в предчувствии «хужего». Маскарад по случаю «презентации» «Радуницы» потому и длится так долго, что Ивану-царевичу страшно разжмуриться! Но пока ему сказочно везет. 25 апреля 1916 года Д. Н. Ломан отдает наконец распоряжение о зачислении в списки поезда № 143 и на довольствие санитара резерва Красного Креста Сергея Есенина, а еще через два дня царскосельский поезд отбывает… Куда бы вы думали? На Южный берег Крыма. Дабы доставить в крымские «здравницы» нуждающихся в дальнейшем лечении «офицеров и нижних чинов» из госпиталей Петербурга и Царского Села. О качестве удобств, каковыми пользовался во время путешествия в сторону южную обслуживающий персонал, прямых свидетельств у нас нет, а вот косвенные имеются. В составе находился вагон, оборудованный на случай, ежели императору или кому-нибудь из Романовых «будет удобно проехать с поездом». Есенина, среди тех, кто нес при мини-дворце на колесах службу охраны конечно же нет. Распоряжением Ломана он прикреплен к шестому, для нижних чинов, вагончику. Однако в царевых апартаментах Сергей все-таки побывал. В салон-столовой спецвагона великая княгиня Ксения, сестрица императора, по прибытии в Севастополь «удостоила завтракать вместе с персоналом»…

На обратном пути по направлению «к линии фронта» за новой порцией раненых, поезд делает длительную остановку в Киеве. Есенин, в составе санитарной команды, получает увольнительную. Но прежде чем двинуться в Киево-Печерскую лавру, к всенощной, осматривает «древний город». Город был в белом, подвенечном цвету… Так вот откуда Гумилев выкрал свою Несмеяну!

Как видим, Есенину все еще везет. Война, скомкав его первый самостоятельный тур-бросок к пушкинскому Черному морю летом 1914 года, в качестве компенсации подарила двухнедельное ознакомительное странствие по неизвестной ему большой России. В том роковом августе из-за паники среди курортников он не только не успел насладиться красотами Южного края, но еле ноги унес. Добирался до Москвы четвертым классом, на кипятке да картошках в мундире, даже на малосольные огурцы, из-за вспыхнувшей как эпидемия дороговизны, денег не оставалось. Конечно, и санитарно-полевой поезд, пусть и образцово-показательный – не гостиница для путешествующих в прекрасном. На погрузке-разгрузке раненых Сергей Александрович выматывался так, что гимнастерка становилась дубленой от пота, и с тайной завистью поглядывал на своих напарников. Это были выносливые, привычные к физическим перегрузкам, нестарые еще мужики, потомственные придворные работники, сызмала приписанные к царским чертогам, – истопники, садовые рабочие, конюхи, плотники, полотеры, шоферы… В награду за верную службу императрица уберегала их от фронта, забрав в свой поезд санитарами. Естественно, они старались угодить заботливой государыне, старался и Есенин. И тем не менее и с утра пораньше, и вечерами, когда покалеченные войной нижние чины еще или уже спали, прилипал к окну. Большая, распахнутая в неизвестность Россия пугала безмерностью. В его «рязанях» всего в меру: и долготы, и высоты, и сини, и шири; а здесь, в продувных, обезлюдевших степях, все слишком широкое, безразмерное. И синь, и воды. Он попробовал защититься от непривычной бескрайности, слить в одно обе родины, малую и большую. Рязанская картинка получилась уютной:

А вот неведомая широкая земля, по которой на хорошей средней скорости поспешал набитый искореженным пушечным мясом чугунный поезд, уюта не обещала:

Как и было предписано императрицей (немка все еще сопротивлялась чужому и чуждому русскому беспорядку), военно-полевой эвакогоспиталь на колесах прибыл в Царское Село точно по расписанию: 16 мая 1916 года в 5 час. 45 мин. Есенин, выказав сноровку и усердие при сдаче раненых на стационарное лечение, предвкушает наградную увольнительную в Питер, а значит, и встречу с друзьями. Клюева в городе нет, он на пару с Плевицкой на гастролях, и можно разгуляться на воле. Однако судьба подбрасывает своему избраннику маленькую пакость. Той же ночью Сергей попадает в лазарет с острым приступом аппендицита. Отлежав положенные после хирургического вмешательства десять суток на больничной койке, рядовой санитарной службы Есенин С. А. в тот же день, 27 мая, отправляется в новую поездку в составе санитарной команды поезда № 143. В отличие от предыдущего, почти беспроблемного, второй рейс оказался тяжелым и нервным. На западном фронте началось летнее наступление, потери ужасающие, на каждой узловой станции санитарный экстра-поезд ожидало несметное количество раненых, доставленных из прифронтовых лазарет-палаток в скотных теплушках. Ломан распорядился принимать только самых тяжелых. Операционная перешла на круглосуточное функционирование, не до сна-отдыха и младшему медперсоналу. У Есенина загноился шов, но хирург, к которому он обратился, отмахнулся – до свадьбы, мол, заживет.

Клюев, успевший вернуться в столицу, ждал братушку на перроне Императорского павильона в Царском Селе. И ждал давно: к середине июня 1916– го разруха на транспорте достигла такой степени, что даже царский поезд с тяжелоранеными добирался от Москвы до Питера тридцать восемь часов! Время было позднее, 10 вечера, но Клюев, учуяв, что Есенин, хоть и бодрится, еле держится на ногах, кинулся к Ломану и уговорил господина полковника выписать жавороночку увольнительный билет в отпуск хотя бы дней на пятнадцать. Николай Алексеевич был в такой тревоге, что решил проводить Сереженьку до самого Константинова. Не вышло: в Москве они снова повздорили, обиженный пестун-хлопотун повернул восвояси, а Есенин, переночевав у отца и накупив для Шурки городских цацек, не забыв и обещанный прошлым летом мяч, красный, большой, в сетке, первым же поездом отбывает на родину. Еле добрался – извозчиков на станции Дивово не было, все ушли на фронт, – и сразу же завалился спать. Наутро конечно же отправился к Кашиной, но Лидия Ивановна еще не приезжала. Раздосадованный, заглянул к Поповым, но и там никого из обычных гостей не было.

По ночам шли дожди, к полудню прояснивалось, но ненадолго. Разыскав драную, с дедова плеча, овчинную шубу, Есенин забирался на сеновал и целыми днями либо читал, либо писал. Стихи становились все лучше и лучше, откуда что бралось? А он-то думал, что выдохся.

Перечитал, удивился, словно на себя, как на другого, из далека далекого глянул, и громко – ай да Есенин, ай да молодец! – продекламировал пушкинское: «Кастальский ключ волною вдохновенья в степи мирской изгнанников поит». Интересно, что бы сказала царскосельская колдунья, кабы уже тогда, зимой, у него были такие стихи? Ведь сказала бы что-нибудь дельное? А то: и я, мол, как и вы, под Ивана Купалу на свет родилась! В ответ на маковую его побаску:

И еще съехидничала: ежели матушка в Купальницу вас родила, почему же внуком, а не сыном купальской ночи себя именуете?

Ведьма зеленоглазая!

Впрочем, довольный собой, Есенин всерьез на Ахматову уже не злился и под Купалу, в день ведьм, в знак внутреннего с ней примирения поставил-таки свечку – за здравие. Хотел до Ивана Богослова прогуляться, да опять задождило. Константиновскому диакону ектенью заказал – заздравное моление о государыне Анне и об доме ея, а забравшись на сеновал, набросал, соперничая с Блоком, ее портрет. У Блока государыня Анна в чем-то испанском – «Вы накинете небрежно шаль испанскую на плечи… Красный розан в волосах». А у него другая. Больная, грустная, в «застылую» свою «пору». Уже знает, что семейная жизнь не сладилась, но все еще тщится при чужих людях сохранить «пристойность»:

Но так ли это? Об Ахматовой ли эти стихи? А если так, почему комментаторы на сей счет помалкивают? Впрочем, их можно понять: Есенин никому не говорил, даже не намекал, что адресатом стихотворения является Анна Андреевна Ахматова. Отметим кстати: при внешней распахнутости он был скрытен и о самом сокровенном, а тем паче о больном, саднящем, говорить не любил.

Правда, Игорь Лосиевский в биографическом повествовании «Анна Всея Руси» приводит этот текст в списке произведений, Ахматовой посвященных. К сожалению, и без ссылок на первоисточник, и без аргументов. Между тем аргументы имеются. Во-первых, в июне 1916-го среди знакомых Есенина не было ни одной женщины, принародно вздыхавшей «о том, кто за морем живет и кто от родины далеко». Во-вторых: если бы автор портрета неизвестной в розовом платке списывал героиню с другой модели, вряд ли включил бы в свой текст скрытую цитату из широко известного в те годы стихотворения Ахматовой, да еще и сохранил (в скрытой цитате) эффектную рифменную пару: ниц – ресниц.

Ахматова:

Та к я, Господь, простерта ниц:

Коснется ли огонь небесный

Моих опущенных ресниц

И немоты моей чудесной.

Есенин:

А ты, склонившаяся ниц,

Передо мной стоишь незримо,

Шелка опущенных ресниц

Колышут крылья херувима.

Как видим, Есенин тщательно копирует ритмический рисунок походки ахматовского стиха («У всего своя походка есть…»), вставляет в текст название самой громкой из ее книг («Где вербы четки уронили…») и даже дает характеристику этого сборника, первое издание которого появилось весной 1914-го: «Младой весны младые были». Целое лето читающая Россия затверживала ахматовские «Четки» наизусть, а затем грянуло 19 июля. Война «в час один» обрушила и всю прежнюю жизнь, и весь тот строй чувств и мыслей, что был запечатлен и в ее «Четках», и в его «Радунице».

Сам Есенин свидетелем младой весны королевы Серебряного века не был. А вот Клюев познакомился с Ахматовой весной 1912 года. «Вечер» еще в типографии, но юная супруга Гумилева уже печатается в новорожденном «Аполлоне». Там, в элегантной редакции модного журнала, Николай Алексеевич ее и увидел – накануне отъезда в Париж и, видимо, в том самом белом платье в пандан к белой со страусовым пером шляпе, в каком запомнят Анну Андреевну русские парижане. Из Парижа она привезет свой новый, змеиный стиль: темное в обтяжку и «парижской челки атлас». Но пока юница и причесана, и одета в русском вкусе, и Клюев, вопреки своим гомосексуальным склонностям, очарован: не женщина – «жасминный куст». Вот что пишет на сей счет Константин Азадовский в недавно изданной книге «Жизнь Николая Клюева»: «Должно быть, к этому периоду (то есть до осени 1911 года, а вернее всего, к лету 1912-го, когда Ахматова, вернувшись из Франции, жила в Слепневе. – А. М. ) относится недатированное письмо Клюева к Ахматовой, где упоминается об их недавней встрече в редакции “Аполлона”. К письму было приложено несколько стихотворений с надписью “Посвящается Гумилевой”.

Из письма видно, что Ахматова очаровала Клюева, полностью покорила его: “Извините за беспокойство, но меня потянуло показать Вам эти стихотворения, так как они родились под впечатлением встречи с Вами, – пишет ей Клюев. – Чувства, нахлынувшие помимо воли моей, для меня открытие… Спрашиваю вас: близок ли Вам дух этих стихов. Для меня это очень важно”. (Подобного излияния чувств не встречается ни в одном из других известных нам писем Клюева к женщинам.)»

Кто-кто, а Есенин лучше других знал, как хорошо защищен смиренный Миколай от женских чар, и тем сильнее волновали его воображение клюевские рассказы о царскосельской очаровательнице. Реальность, как мы помним, разочаровала его. И вот теперь в Константинове поэт пытается разобраться в «разлаженных», не собирающихся в фокус «чувствованиях», нахлынувших на него под впечатлением личного, лицом к лицу, знакомства с Анной Андреевной. А сделать это можно было только одним способом: стереть случайные черты (как советовал Блок) и написать портрет Анны Всея Руси так, чтобы сквозь нынешнюю ее застылость просвечивал, волнуя, «сон другой и цветущей поры», «навсегда отоснившейся», но навсегда же и сохраненный в «бессмертных стихах».