Чтение онлайн

Во-вторых, я оценил активы и пассивы. Я умру? Я могу опираться на больную ногу? Я ее сломал? Ответами на эти вопросы были: «нет» (или «не прямо сейчас»), «да» (по крайней мере, немного) и «нет». Иногда для определения степени повреждения и того, усугубится ли оно, если ты продолжишь движение, нужны врач или медсестра. Но у меня уже был кое-какой опыт в этом плане. Я прикинул, что особой опасности не было.

В-третьих, я оценил, что можно сделать, чтобы улучшить ситуацию. Остановиться и приложить лед – не выход. Отчасти потому, что это заняло бы много времени, а его у меня не было. Но, главное, я знал, что когда лодыжка опухнет, это принесет некую стабильность. Само воспаление станет естественным гипсом. Я знал, что будет очень больно, но также знал, что смогу эту боль выдержать.

И, наконец, нужно было отсечь все спутанные мысли и эмоции: «Почему это случилось?», «Сейчас будет очень больно», «Как можно в таком состоянии продолжить бег?», «задвинуть» их в самый дальний уголок разума, откуда они перестанут меня доставать. Один из способов справиться со всем – просто сфокусировать внимание на задачах текущего момента и позитивных сторонах сложившейся ситуации. Задачи – участить шаг и мягко приземляться на ноги. Позитивный момент – боль в ноге помогла отключиться от ощущения общей усталости, жажды и иных болей, непременных спутников Western States.

Я мысленно поставил галочки в своем «списке» и продолжил бежать. Через восемь миль я нагнал Скотта Джона и вышел на второе место. Я старался двигаться так, чтобы ни на мгновение не показать хромоту. Соперники не должны видеть «больного зверя». Слабых волки обычно съедают в первую очередь.

Я прибежал на станцию помощи «Мичиган Блафф» на 55-й миле уже после того, как лидер забега Том Джонсон ее покинул. Джонсон дважды выигрывал Western States, у него за плечами была победа в чемпионате США в «гладком» беге на 100 километров.

Мне нужно было опять включить свое сознание. Я повторял: «Ты можешь это сделать, ты можешь». Мне по-прежнему было плохо. Я выпил бульона. Вздохнул. И побежал дальше. На 58-й миле я обогнал Джонсона и на 62-й миле на станции помощи на Лесном холме встретился с парнем, который мог заставить меня бежать и выиграть, даже если бы нога совсем отвалилась.

Дасти знал, что случилось со мной на 55-й миле, но пока бежали, не подавал виду. Он, как обычно, обзывался. Говорил о море пива, которое ожидает нас в конце забега. Даже, возможно, сказал, что Том Джонсон – сцыкота, и запустил пару шуток про Кузнечика. А когда я спросил, сидит ли кто-нибудь у нас на хвосте, ответил: «Девки, Джурка, за тобой бегут крутые девки!» Главное, что он не кудахтал надо мной, как наседка.

Я выиграл Western States третий раз подряд, показав рекордное время 16 часов 38 минут. Я «сделал» Тима Твитмайера на 40 минут (Джонсон сошел с дистанции вскоре после того, как я его обогнал). Я остался на финишной прямой и сидел с поднятой ногой, ожидая Твитмайера, Скотта Джона, Крутого Томми и остальных бегунов.

Сверхмарафонцы столько тренируются, так много и так рьяно соревнуются, что дружба, которая складывается между ними на соревнованиях, невероятно крепкая. Уверен, что если бы не она, мало кто смог бы пережить одиночество пути. Я вырос на этой дружбе. И больше всего мне дала дружба, завязавшаяся в конце лета 2001 года.

Я тогда тренировался на тропах Сан-Сити в Калифорнии. Неподалеку от базы «Пик Бэлди» я встретил Рика Миллера – он выходил из своего «дома на колесах» с парой холодильных ящиков с пивом. Это было вечером после забега Peaks Baldy 50. Рик и Барб, его жена, приехали из Риджкреста. Я финишировал третьим, Барб – шестой среди женщин. И Рик пригласил меня отпраздновать это событие.

Они спросили, как я тренируюсь, и я рассказал про Western States и Angeles Crest. Рик заметил, что все, кто постоянно бегает по 100 миль, сумасшедшие. Я в ответ спросил, бегал ли он «сотню» хотя бы раз в жизни, и если не бегал, то чем он вообще занимается, кроме того что разносит пиво на стартах, в которых участвует его жена. Рик улыбнулся и сказал, что только что пробежал «гладкий» 135-мильник неподалеку от их дома и что забег этот проходил через Долину Смерти. Я ответил, что в таком случае он зря называет кого-то еще сумасшедшим (и одновременно запомнил его слова, о чем потом немало сожалел).

На следующее утро мы с Риком пробежались вместе миль шесть по солнечным тропам вверх к Тихоокеанскому хребту. Вы можете всю жизнь болтать ни о чем с близкими друзьями, но, поверьте, если болтать ни о чем на протяжении часовой пробежки по горным тропам, ваш разговор перестает быть пустой болтовней.

Рик и другие бегуны помогли мне понять парадокс бега на длинные дистанции. Сверхмарафоны бегают в одиночку, и, чтобы стать чемпионом, нужно научиться отключать все, кроме следующего шага, и шага после него, и потом еще одного шага. Я не умаляю роль пейсеров, партнеров по бегу, но командная работа для лучших сверхмарафонцев не имеет особого стратегического или тактического значения.

И тем не менее.

И тем не менее сверхмарафонцы, даже те, у кого очень развито чувство соперничества, близки друг другу по духу, потому что все они относятся к своему любимому делу с полной самоотдачей и пребывают в постоянном поиске трансцендентности. Потому что все мы ищем одно и то же – «зону», в которой работа идет на пике физических возможностей. Момент, когда мы уверены, что все, это предел возможностей, и все равно продолжаем бег. Мы знаем это чувство, насколько оно уникально, и знаем боль, через которую нужно пройти, чтобы ощутить его еще раз. Мне кажется, чем больше сверхмарафонцы участвуют в соревнованиях, тем больше они любят не столько сам этот вид спорта и не столько даже симпатизируют друзьям-сверхмарафонцам – они проникаются большей любовью к человечеству в целом. Все мы стараемся найти смысл в этом мире, иногда переполненном болью. Сверхмарафонцы ищут этот смысл буквально. Когда мы встретились с Риком, я уже это понимал.

Рик рассказывал, как служил сапером в морской пехоте, как терял друзей в Бейруте, Панаме. Я – о своей матери, и он сказал, что его мать тоже болела, у нее был рак. Я рассказал об отце, и он ответил, что его отец тоже был человеком суровым и что они с ним съели не один пуд соли.

Мы говорили обо всем на свете. Я тогда увлекался книгами Ноама Хомского и слушал по радио программу Эми Гудман Democracy Now. Рику и Барб было по пятьдесят два года, мне двадцать шесть. У нас настолько разнились взгляды на политику, что в этом плане мы были подобны инопланетянам. Но именно Рик сказал, что все мы люди и вокруг происходит столько всякой бессмыслицы, что единственное, что можно сделать в этом хаосе, – держаться того, что мы любим. Мы бегали часа два. И с каждым шагом я осознавал, что нахожусь именно там, где должен быть. Я бежал своим Путем.

О том, что я пробежал вторую половину Western States с порванными связками, все в конце концов узнали. И Джефф Дин сообщил, что эта победа перевела меня из разряда «культовых фигур» в разряд «легенд». И сказал, что, если я выиграю в четвертый раз, у него просто не найдется больше слов.

«Хотел бы я на это посмотреть», – подумал тогда я.

Я знал: в четвертый раз все будет очень жестко. Стояла сорокаградусная жара, у меня был легкий грипп, и я был уверен, что люди уже говорят обо мне то же, что я в свое время говорил о Твитмайере. В мире бега полным-полно ребят, подобных Риклефсу. Я и сам когда-то был таким. Возможно, кто-то уже сидел где-нибудь в подвале на краю Сиэтла и выходил по ночам, чтобы трижды пробежаться по горе Сай. И этот парень, вполне вероятно, был сильнее и быстрее меня.