Если бы Пушкин…
Шрифт:
Но зощенковский герой, как мы отчасти уже выяснили, представляет собой феномен, никем до этого писателя художественно не познанный.
Своеобразие этого человеческого типа состоит в том, что вся его так называемая духовная жизнь строго и четко ограничена рамками его повседневного существования.
Комната маленькая. Два окна. Пол, конечно. Потолок. Это все есть. Ничего против не скажешь.
А очень любовно устроился там Головкин. На шпалеры разорился — оклеил. Гвозди куда надо приколотил, чтоб уютней выглядело. И живет, как падишах.
О герое Зощенко обычно говорят, что он мещанин. Господи, Боже ты мой! Да какой же он мещанин!.. Самый занюханный мещанин уж хоть как-нибудь реализовал бы в материальных предметах свои мещанские наклонности. Не зеркальным шкафом, так хоть горшком герани, канарейкой, картиночкой какой-нибудь, фотографией, повешенной на стену.
Зощенковский герой обо всех этих красотах и не помышляет. Все это представляется ему совершенно никчемушными излишествами. Единственное, на что он способен, — это гвозди приколотить, «чтоб уютней выглядело».
Тут совершенно очевидно, что дело в ограниченности не материальных, а именно духовных ресурсов зощенковского героя. Если мог разориться на «шпалеры», так уж мог бы, если б захотел, расщедриться и на какой-нибудь плакатик Автодора, повешенный на стенку просто так, для красоты. Но в том-то вся и штука, что никаких (даже самых убогих, даже уродливых, искаженных, «мещанских») потребностей в красоте у зощенковского героя просто нет.
Да что там красота! Он вообще не способен представить себе, что на свете существуют вещи, имеющие не материальную, а какую-то иную ценность. Для героя Зощенко любая вещь, которую, выражаясь высоким слогом, «ни съесть, ни выпить, ни поцеловать», выступает только в одной, единственно ему доступной функции: в роли предмета, который надо сохранить, спрятать, чтоб не украли. Либо продать. Иного значения, иной функции окружающих его вещей он не знает.
Брат (в телефон). Але! Федор Палыч: Да, это я… Кругом все продается. Полная спешная распродажа!.. И картины, и картины. Чего? Чьих кистей? Каких кистей? Кистей, кажись, нет. (Смотрит на картину.) Нету, картина без кистей. Ну, обыкновенная рама, и кистей, знаете, нету. Чего?.. А, это. (К сестре.) Он говорит какие-то кисти.
Жена (сердито). Какие кисти? Нету у меня кистей.
Брат. Але! Кистей у вдовы нету. Чего? Ах, это… (К сестре.) Он говорит: чьих кистей? Ну, какие мастера?
Жена. Да какие кисти? Без кистей.
Сосед. Нет, это прежние буржуазные классы гуманно выряжались: чьи кисти. Кто, одним словом, картины красил. Смех, ей-богу.
Жена. А пес их знает, кто красил.
Брат. Але, Федор Палыч! Одним словом, так. На одной картине чудный сухой сосновый лес — метров сорок сухих сосновых дров, а на другой, извиняюсь, простая вода. За рощу не меньше трехсот, а за воду — сговоримся.
Герой Зощенко — это до такой степени «голый человек на голой земле», его потребности до того элементарны, что он не то что среди картин или каких-нибудь там скульптур, но даже в самой скромной «мещанской» комнатенке с канарейкой, геранью и фикусами — и то чувствовал бы себя как в музее. Ему для нормального самочувствия нужен не дом, не квартира, не комната даже, а — жилплощадь.
О том, почему Зощенко выбрал себе именно такого героя, в свое время было много споров. Но все в конечном счете сходились на том, что герой Зощенко — это человек, который смотрит на жизнь не так, как надо. И нужен он автору только для того, чтобы прочнее утвердиться в том, как надо.
Интеллигенты (на каких бы разных идеологических или эстетических позициях они ни стояли) не сомневались, что решение взглянуть на мир глазами столь примитивного существа может преследовать лишь одну цель: обратить внимание на тот чудовищный угол искажения реальности, который возникает при таком взгляде. Разумеется, они исходили при этом из того, что единственно нормальным взглядом, не искажающим предмет, является их собственный.
Но это была ошибка, поскольку любой взгляд неадекватен предмету. И угол искажения, свойственный интеллигентскому зрению, в своем роде не менее чудовищен, чем тот угол искажения, который характерен для зрения героя Зощенко.
Однажды удалось сфотографировать глаз рыбы, снимок запечатлел железнодорожный мост и некоторые детали пейзажа, но оптический закон рыбьего зрения показал все это в невероятно искаженном виде. Если бы удалось сфотографировать поэтический глаз академика Овсяннико-Куликовского или среднего русского интеллигента, как они видят, например, своего Пушкина, получилась бы картина не менее неожиданная, нежели зрительный мир рыбы.
Статья О. Мандельштама, из которой я выписал этот издевательский пассаж (я уже приводил его в этой книге), была написана в 1923 году и называлась «Выпад».
Зощенко тоже обратил внимание на этот любопытный факт. Но он, в отличие от Мандельштама, не увидел в нем повода для иронии. Он весьма резонно решил, что тот угол искажения реальности, который характерен для глаз его героя, может представить интерес не только как некий курьез, над которым можно поглумиться, но и как способ постижения некоторых весьма существенных сторон этой самой реальности.
Он решил осуществить на практике то, о чем в предположительной и отчасти даже метафорической форме говорил Мандельштам. Пользуясь этой мандельштамовской метафорой, можно сказать, что он решил сфотографировать глаз рыбы.
Нет, он не просто сфотографировал «глаз рыбы». Он — если уж нам угодно воспользоваться этой метафорой, — досконально изучив законы «рыбьего» зрения, сконструировал фотоаппарат, объектив которого воспринимает и искажает мир точь-в-точь так же, как это делает «глаз рыбы».
Сперва он посредством этого уникального объектива фиксировал повседневную «рыбью» жизнь. А затем, — следуя той же логике, какой следовал в своем сопоставлении Мандельштам, — решил взглянуть этим глазом, так удивительно искажающим реальность, на всю мировую историю, на все ценности, накопленные человечеством за долгие века его исторического бытия. На религию. На красоту. На поэзию. На любовь.
…французский поэт Мюссе сказал, что все ничтожно в сравнении с этим чувством. Но он, конечно, отчасти ошибался. Он, конечно, слегка перехватил через край.
Тем более, нельзя забывать, что эти строчки сказал француз. То есть человек от природы крайне чувственный и, простите, вероятно, бабник, который от чрезмерно волновавших его чувств действительно может брякнуть Бог знает что из этой области…
Но вот взгляните на русскою поэта Вот и русский поэт не отстает от пылкого галльского ума..
У этого поэта, надо сказать, однажды сгорел дом, в котором он родился и где провел лучшие дни своего детства И вот любопытно посмотреть, на чем этот поэт утешился после пожара.
Он так об этом рассказывает. Он описывает это в стихотворении. Вот как он пишет.
Казалось, все радости детства Сгорели в погибшем дому, И мне умереть захотелось, И я наклонился к воде, Но женщина в лодке скользнула Вторым отраженьем луны, И если она пожелает, И если позволит луна, Я дом себе новый построю В неведомом сердце ее.И так далее, что-то в этом роде.
Можно по-разному отнестись к процитированным стихотворным строчкам. Кое-кому быть может, покажется, что они чересчур романтически приподняты, излишне сентиментальны, что поэт видит событие, так сказать, исключительно в розовом свете. Но как бы то ни было, взгляд, зафиксированный в этих стихотворных строчках, — это человеческий взгляд.
А вот как то же событие, тот же факт зафиксировало зрение зощенковского героя-рассказчика:
…можно отчасти понять, что поэт, обезумев от горя, хотел было кинуться в воду, но в этот самый критический момент он вдруг увидел катающуюся в лодке хорошенькую женщину. И вот он неожиданно влюбился в нее с первого взгляда, и эта любовь заслонила, так сказать, все его неимоверные страдания и даже временно отвлекла его от забот по приисканию себе новой квартиры. Тем более что поэт, судя по стихотворению, по-видимому, попросту хочет как будто бы переехать к этой даме. Или он хочет какую-то пристройку сделать в ее доме, если она, как он туманно говорит, пожелает и если позволит луна и домоуправление.
Ну, насчет луны — поэт приплел ее, чтоб усилить, что ли, поэтическое впечатление. Луна тут, можно сказать, мало при чем. А что касается домоуправления, то оно, конечно, может не позволить, даже если сама дама в лодке и пожелает этого, поскольку эти влюбленные не зарегистрированы, и вообще, может быть, тут какая-нибудь недопустимая комбинация.