Чтение онлайн

Яков Иоскевич: Зачем же вы тогда столько жизненной энергии тратите на кинокритику?

Татьяна Москвина: Мы все равно не сделаем боевиков лучше, чем в Америке, или, скажем, исторических фильмов лучше, чем в Англии. Но у нас есть Сокуров, например. И этого нет нигде. Зачем отказываться от того, что составляет силу, а не слабость? Создание отечественного мюзикла приведет к бесконечному умножению нашей слабости. Вот если автор придет в жанр-какой-нибудь Балабанов-и сделает фильм ужасов, это мне будет интересно. Мне интересен Балабанов, снимающий фильм ужасов. «Брат»-это авторский фильм Балабанова, там на каждом сантиметре отпечаток его личности. И этот фильм имел огромный кассовый успех. Если бы какой-нибудь автор пришел и сделал жанровый фильм, это было бы замечательно и интересно. Лично мне интересно, без всяких масс, положила бы я на них. Что вы так волнуетесь за массы? Вы за них не волнуйтесь, вы за себя волнуйтесь.

Дмитрий Комм: Я вам завидую: вы имеете возможность разграничить; сказать-вот есть «они», массы, и они свое найдут, свинья грязь найдет…

Татьяна Москвина: Конечно!

Дмитрий Комм:… а вот есть «мы»-и мы будем смотреть высокое.

Татьяна Москвина: Да не высокое, а просто другое. Вот вы не можете дать человеку по голове трубой? Не можете-и я не могу…

Яков Иоскевич: Смотря какому…

Татьяна Москвина: Любому. Причем, просто так, потому что скучно. У вас возникает такое желание?

Дмитрий Комм: Когда я смотрю фильмы Сокурова, у меня оно постоянно возникает.

Татьяна Москвина: Значит, именно это авторское излучение вам не нравится. Но вы любите какое-то другое, которое вам ближе.

Дмитрий Комм: Я просто не занимаюсь разделением-дескать, есть «они»-тупые и злобные, которые трубой друг друга бьют, и есть я-духовный и интеллектуальный. Зачем этот снобизм? Что я-вырос в аристократической семье с фамильной библиотекой в пять тысяч томов? Или, может быть, учился не в советской школе, как все, а в привилегированной гимназии? Да, простой человек не поймет мудреной фразы «Леоне возродил жанр через деструкцию», но я не могу его за это презирать, поскольку тоже не нахожу в ней никакого смысла.

Олег Ковалов: У замечательных наших людей, у простого человека нет потребности в выборе. Он кнопку в телевизоре нажмет-и смотрит. Вот я, например, в годы застоя, хотел купить Кафку, искал, рылся, трудно было достать. А простой человек находил какого-нибудь Пронина и был доволен. Государство на него работает, он хозяин. Все государство работает только на простого человека.

«Невское время» № 210, 02.11.1996. Татьяна МОСКВИНА см. тж. ответ П.Азбелева в той же газете на эту статью

Новостийные программы уступают по рейтингу разве что популярным сериалам, да и то не всегда: собственно, трансляция информации о мире и была первопричиной появления ТВ.

Информация приходит к нам, облеченная в образ, имеющая голос, глаза, лик, одежду. Информация владеет обширным штатом своих слуг, подчиненных, вестников. Между нами и миром расположен отряд посредников-информаторов, передающих материю новостей откуда-то (мы не знаем источник) куда-то (они не знают, что в это время происходит с нами). Огромный, загадочный и чаще всего враждебный мир заслонен для нас чередой лиц, которые вступают с нами в эфирно-эфемерную связь. Существует два способа трансляции новостей: в первом случае информатор считает, что он не несет ни малейшей ответственности за суть сообщения, и делается как бы прозрачным, холодным, бесстрастным, точно кусок льда; во втором - информатор душевно переживает все несомые им сообщения и старается всячески облегчить зрителю его участь с помощью теплой и ласковой игры глазами и губами.

Когда в свое время молодая команда "Вестей" Российского телевидения решила затмить страшный, угрюмый телевизионный официоз, она сделала это с помощью душевности. "Вестники" переживали каждый разбившийся самолет, каждую политическую заварушку, каждую слезинку ребенка. Именно тогда Светлана Сорокина выработала целый арсенал финальных улыбок: от горько-трагической до совершенно неподражаемой улыбки "с надеждой на будущее". Школа русской душевности по-прежнему процветает в "Вестях". Ведущие по-прежнему нежно, ласково и пронзительно глядят с экрана, желают нам здоровья, цитируют классиков, припоминают строчки из стихотворений… но то, что раньше утешало своей милой как бы человечностью, начинает, мне кажется, раздражать неуместностью.

Яркая эмоциональная окрашенность информационных сообщений сегодня смотрится как безвкусица, странная и неловкая попытка влезть между миром и человеком и начать подсказывать этому последнему, как он должен к чему относиться.

Помилуйте, зачем делать такие трагичные глаза и так горестно вздыхать, сообщая о катастрофе, когда я сама знаю, как следует оценить это событие? Зачем опережать мою реакцию, так сказать прогнозировать ее, а значит, лишать меня свободы выбора? "Вестники", упрямо остающиеся на позициях душевного комментария к информации, выглядят какими-то "актерами с погорелого театра". Они по-прежнему нежно заглядывают в глаза каждому, уверяя, что они всех любят и всем желают добра, счастья, мира и благоденствия. олучается уже не информация, а некий сеанс у экстрасенса, облучающего аудиторию лучами света и любви. "Вот и все на сегодня. Я прощаюсь с вами…" - говорит, например, В. Флярковский. Таким тоном, будто играет не меньше, чем финал "Гамлета". Не удивлюсь, если он однажды добавит: "Дальше - тишина…"

И команда "Вестей", и другие душевные ведущие новостийных программ, конечно, профессиональные, достойные люди, разбирающиеся в ТВ куда лучше меня. Но думаю, что они несколько заблуждаются относительно своей роли в эфире. Им кажется, что они должны пропускать все через свое сердце и передавать в таком виде людям. Эта операция сегодня отдает фальшью, притворством, несерьезным мессианством. Фигура "доброго друга человечества", который знает о мире много горестного и потому хочет помочь людям это переварить, вызывает скорее чувство мучительной неловкости, чем желание вновь и вновь повидать этого "доброго друга".

Идеальным посредником между информацией и зрителем мне сегодня видится ведущий другого типа. На Петербургском телевидении, в программе "Информ-ТВ" и "Международное обозрение" работает молодой человек, довольно близко подошедший к этому идеалу. Его зовут Иннокентий Иванов, и хотя я могу ошибиться, но он обладает всеми признаками крупной телевизионной звезды.

Будучи прозрачным, холодным и бесстрастным, не употребляя слова "я", не допуская на своем выразительном лице никаких чувств, Иннокентий Иванов тем не менее полностью транслирует некий собственный образ зрителю. Неизвестно как и непонятно почему, глядя в эти немигающие и всегда спокойные глаза, слушая эту размеренную, но не замедленную, весьма грамотную и литературно гладкую речь, понимаешь, что тебе изволит сообщать новости - как хочешь к ним относись - молодой европеец, петербуржец, профессионал, находящийся в гармоничных отношениях с собственным коэффициентом интеллекта и уровнем образования. Он не станет ронять своего достоинства, заигрывая с неведомым зрителем: он уважает его на самом деле, полагая равным себе и могущим принять его интонацию, его мировосприятие, вынести без кривляния и охов-ахов действующую картину мира. Образ, созданный Иннокентием Ивановым, не лезет в душу, а приносит пользу; он не предваряет зрительских оценок собственными эмоциями, а, как дельный рассказчик, ведет рассказ.

Никакого провинциального жеманства, никакой манерности, кокетливости. Довольно лестно для Петербурга, что он оказался в состоянии выработать такой тип телевизионного поведения, в котором без труда угадываются многие петербургские достоинства и нет петербургских недостатков.

И. Иванов не "парень из соседнего двора", он не вызывает у зрителя желания хлопнуть по плечу, скорее, хочется спросить с подозрением: "Откуда ты такой взялся?". Добро бы, с тех газонов, которые 300 лет подстригали, добро бы, из той жизни, где были "кофе на веранде, крокет после обеда и чтенье вслух под пенье сверчка" (это цитата из фильма "Утомленные солнцем") - нет ведь, отсюда, из современности такой-сякой…

Так что я голосую за "холодный" способ подачи информации. Холод - это здоровый образ жизни. Холод, знаете, верное средство от порчи материи.

Существует прочная связь между «упадком нравов» (под которым, прежде всего, подразумевается сексуальная вседозволенность) и гибелью империи. Народы или бодро строят могучее государство, или широко и вольно разлагаются на его руинах. И в том, и в другом есть свой кайф. Во время строительства в чести крепкая семья и большая любовь, во время упадка культивируется личное наслаждение и, стало быть, процветают разные искусства. Бывает еще промежуточный этап жизни между строительством и разложением, когда народы как-то ухитряются под игом государства проворачивать свои делишки по-тихому. Для мирного обывателя это неплохой вариант, и он у нас был, и назывался «эпохой застоя». В это время все было - и как бы ничего не было. Были шлюхи и гомосексуалисты, распутницы и развратники, притоны и соблазнительные картинки - но над всем витал суровый дух умолчания и официального запрета. Сочинения Михаила Кузмина переписывались от руки и читались тайком в ночной тиши. Сведения по технологии орального секса передавались изустно, как священные предания. Скудость информации лишь усиливала главную составляющую секса, ту, о которой нынче лукаво умалчивают все авторы соответствующих пособий. Она называется «желание». Настоящее желание невозможно купить, достать, искусственно вызвать, спровоцировать его появление в себе с помощью еды, одежды и косметики. Можно, конечно, с помощью определенных средств кое-что наладить чисто технологически (скажем, решить проблему эрекции). Но физиологическая готовность к сексу не является самим Желанием. А оно - или есть или нет. Вот и все. Откуда же оно, загадочное, берется? Кто и что им управляет? Века идут, сексологи пишут, а мы так ничего особенно-то и не поняли. Единственное, что мы, кажется, сейчас начинаем понимать - это то, что широкое распространение информации о сексе, легко доступных сексуальных услуг и эротических картинок никакого особенного всплеска желания в массах не вызывают. Если вынести за рамки разговора подростковую гиперсексуальность, картина половой жизни России далека от блаженного изобилия и процветания. Скорее, муссирование эротических тем и перепроизводство обнаженки способствует секс-инфляции. Сто лет назад порядочную девушку от шлюхи можно было отличить по одежде и манерам. (Конечно, не без риска - выглядевшая порядочной могла оказаться тайной развратницей, но именно тайной!). Шлюхи красились и наряжались особенно - какая-нибудь там бронзовая кофточка в обтяжку, с глубоким вырезом, грубый макияж, вкрадчивая развратная походка. Их сразу замечали. Сегодня можно порядочную девушку принять за шлюху - именно по одежде и манерам - и жестоко ошибиться. Бедняжка, нацепившая зачаточную юбочку с топиком, открывающим ее беззащитный плоский животик и безобразно намазавшая свое полудетское личико, может оказаться единственной дочерью старушки-матери, студенткой-отличницей, невинной как новорожденный котенок. Голуба, что ж ты оделась, как проститутка? Да у дурочки и в голове нет, что она оделась как проститутка, предлагающая свое тело. «Все так делают». «Это модно». «В журналах все такие». Поди поспорь. Потом их насилуют в подвалах или грубо трахают с перепоя на этих их жутких «вечеринках», они плачут, злятся, всех ненавидят, ожесточаются и, в конце концов, становятся уже настоящими шлюхами. Нарочно и бестрепетно показывающими свой «товар». А кто виноват? Нельзя же ходить с голыми ногами и животом, пить водку и пиво наравне с мужиками, ругаться матом - и требовать бережного отношения, заботы и нежной любви! Стереотипы отношения к женскому поведению складывались веками, их так просто не переменишь. Сидящая в ночном баре полуголая девушка, идущая в постель сразу после знакомства, вправе ли рассчитывать на прочные длительные отношения, на уважение к себе? Четыре шлюхи из фильма «Секс в большом городе» так себя и ведут - но стоит ли подражать этим наглым бесстыжим тварям, на которых, как говорится, клейма ставить некуда? Вал обесцененной обнаженки и облегченного женского поведения провоцирует в мужчинах быстрое, грубое, скоротечное желание, которое моментально проходит от быстрого и грубого удовлетворения. Это не то желание, ради которого пишутся поэмы, затеваются войны, переплываются моря, ради которого идут на подвиги, совершенствуют себя, прыгают выше головы - сильное, чистое, неугасимое желание, двигатель мира! И вот, подобно больному у роскошного пиршественного стола, стоит иной современный человек посреди якобы сексуального изобилия равнодушно. Все вроде бы есть - а ничего не охота. За красивыми сладкими картинками - холод, корысть, гниль, мертвечина. Разрисованный купидонами и нимфами занавес скрывает помойку, где валяются опошленные и затрепанные бывшие ценности. Ведь секс- это всего лишь занятие. А Эрос- это бог. И без его участия человечья физиология превращается в мерзкую пародию. Что же делать, дабы разгорелось пламя настоящего желания? Конечно, в идеале надо было бы запретить половой акт законодательно. Боже, трудно себе представить, как повысилась бы рождаемость!! Но - это неосуществимая мечта. Нашим уделом остается лишь пытаться повлиять на общественное мнение. И здесь есть серьезные направления для работы. Следовало бы приступить к формированию корпуса порядочных девушек с культом невинности, верности и чистоты, с жестким регламентом поведения. Начать постепенное замалчивание и поэтизацию секса. Осторожной, но твердой рукой выметать из личного общения похабщину, болтовню на известные темы, словесную распущенность, снисходительность к пошлостям и разврату… Да многое можно сделать! При желании. Вы меня не собьете. Всегда есть выход. Как сказал один польский юморист, «безвыходным положением мы называем такое положение, ясный и очевидный выход из которого нам просто не нравится». Разнообразны человеческие пристрастия и причуды в еде. Бывают и глубинные, неуправляемые реакции организма на пищу. Одна женщина, бывший блокадный ребенок, ест абсолютно все, но как увидит молочный суп с лапшой - ее пробирает дрожь отвращения. Другая женщина не выносит помидоры ни в каком виде - начинается отек Квинке. Знаю мужчин, падающих в обморок от случайно съеденного вареного лука. Встречались мне люди, не переваривающие морских вкусных гадов и не употребляющие никаких внутренностей животных, люди, ненавидящие пиво - и люди, чей организм с порога отвергает водку. Чего только не бывает, сами знаете. Никаким объяснениям эти реакции не поддаются - это такой пищевой фатум. Говорят о нем люди почему-то с некоторой гордостью. Все-таки личные аллергии придают своеобразие характеру. Ты не просто «такой-то», а «такой-то», не переносящий «что-то». Конечно, когда несколько причудников собираются за одним столом, для хозяйки это чистое мучение. Один вегетарианец, другой не ест лука, третьему скорую вызывать насчет помидоров, четвертый питается только по Монтиньяку и всю дорогу что-то ковыряет и отшвыривает, вдобавок кто-то новоприбывший еще и выступает с заявлением, что у него аллергия на грецкие орехи, а у вас сациви… Но лично у меня есть только одна пищевая причуда - и то не знаю, насколько ее можно назвать пищевой. Во всяком случае, она неприятно осложняет мою жизнь. Из-за нее мне несколько раз пришлось покинуть рестораны, с виду заманчивые и обещающие прекрасный вечер. Я не выношу, когда в заведениях общепита чайник чая на 300-500 мл стоит от 150 рублей и выше. Когда я открываю меню и вижу такую цену на чай, у меня вот буквально начинается все сразу - дрожь отвращения, отек Квинке, спазм ненависти и бурное отвержение всего организма от данного заведения общепита. И хотя, как правило, я приглашена, и платить не мне, натура берет свое - приходится вставать и уходить. Почему?Объясняю. Чайник чая не имеет никакого права стоить 150 рублей. Его приготовление не требует искусства повара и времени. Те 6-8 граммов чая, которые чьи-то равнодушные и корыстные руки скупо насыпают в заварочный конус, не могут идти по цене серебра. Щепотка чая, даже дорогого, стоит реально не дороже 30 рублей. Да не заваривают в ресторанах самого дорогого чая - там идет обычный, средней паршивости, да еще купленный оптом и со скидками. Стало быть, накрутка идет неимоверная, ни с чем не сообразная, чудовищная, фантастическая - то есть обычная русская накрутка. А это значит, что в ресторане, где чайник чая стоит от 150 рублей, и все остальное будет таким же - претенциозным, бесстыжим, неоправданно дорогим. И в таких местах людям с честными трудовыми деньгами делать нечего. Я нынче нормально зарабатываю и вполне могу себе позволить сходить в дорогой ресторан. Это теперь даже можно сделать без риска для жизни - слава Богу, братва перестреляла друг друга, в общепите сидят обыкновенные лица и не требуют каждые десять минут спеть «Владимирский централ». Но пойти-то я могу, а меню видеть не могу. Конвульсии начинаются. Господи!- думаешь с горьким чувством.- Как же нас обирают-то! Каждый день! Каждый час! Кусок свинины с жареной картошкой, взятый в вагоне-ресторане поезда «Петербург-Москва» обойдется вам в 300 с лишним рублей. За десять евро вы могли бы съесть эту свинину на Елисейских полях! Филе утки величиной с ладошку восьмилетнего ребенка, заказанное на берегу Финского залива на перегоне Репино-Зеленогорск, утянет из кошелька около 500 рублей. Это невероятно, этого не может быть - но вот же оно есть, и я своими глазами это видела. Боже, я в Праге ела половину утки за сумму, составляющую примерно 90 рублей - в центре Праги, в знаменитом кафе, с музычкой, с лихими расторопными официантами, с красотищей вокруг, да какую утку еще я ела, это ж не рассказать… Да,- заметил однажды философски один мой друг,- жизнь на родине становится не по карману. На это мне могут сказать - что ж, значит сидите дома, не ходите в рестораны, раз вам дорого. Но почему это я должна сидеть дома? Я вполне себе потенциальный посетитель ресторанов Я могу заплатить. Только я хочу заплатить разумные деньги за качественные услуги, а не раскармливать чью-то неугасимую алчность. Но жить еще можно - даже в Москве и Петербурге. Надо только немного отойти от центра, но не съезжая совсем уж в окраины. Найти кафе типа «хуторок» или «огонек». И шагнуть - не в новорусскую навороченную дрянь, а в самую обыкновенную провинциальную «Расею». Которая, вопреки беспримерному заявлению группы «Любэ», простирается не «от Волги до Енисея», а от Балтики до Курил.
– Борщ, пельмени. Сто граммов. Нарзан. Кстати, почем у вас чай? Тридцать рублей?Очень хорошо.