Чтение онлайн

В «экспресс-эссе» еще больше сокращена философская дистанция анализа, сужена временная плоскость (событие, явление осмысляется в основном в настоящем времени). Однако, несмотря на это, в нем сохранены многие черты, характерные для эссе.

Американская газетная эссеистика отличается от европейской своей категорической подчиненностью открытой функции убеждения. Размышления и авторское «я» по своему лингвистическому рисунку имеют мало общего с абстрактным философствованием и игрой мысли. Коммуникативная цель просматривается четко, и весь лингвистический механизм направлен на воздействие на читателя. По крайней мере, таковы эссе на страницах «Нью- Йорк Таймс» за последнее время: М. Уайнс «Этично ли платить бедным за интервью?» (4 сентября 2006); Г. Требей «Красота как система оценок» (25 сентября 2006); Д. Олтман «Угрожает ли Америке банкротство?» (7 августа 2006) и т. д.

Проследим, как функционирует лингвистический механизм убеждения в тексте М. Уайнса «Этично ли платить бедным за интервью?». Конфликт строится на несовпадении личного мнения журналиста с общепринятым взглядом на профессию. Так, «в качественной журналистике платить за информацию считается страшным грехом, поскольку источник, согласный говорить только за деньги, ненадежен». Журналист задает по этому поводу пятнадцать (?!) риторических вопросов (включая заголовок), желая доказать, что нельзя решать эту проблему однозначно.

Во всех риторических вопросах есть два семантических центра - «я», «мы» (журналист, журналист и его жена) и «они» (нищие из столицы Замбии Лусаки, болеющая диабетом женщина из Санкт-Петербурга, стайка нищих детей из Молдавии, больной СПИДом мальчик и т. д.). «Но что же делать, когда..?»; «Правильно ли выслушать ее (девочку, просящую денег на лекарство больному брату.
– Л.К.) и уйти?..»; «Отличаются ли эти ситуации от интервью с вашингтонским политологом за обедом, оплаченным редакцией?»; «Если отличаются, то что этичнее?» и т. д. Риторический накал ситуаций получает неожиданно простое разрешение: «Мое правило просто: никогда не даю денег за интервью сразу, даже если очевидно, что человек нуждается»; «Если меня растрогает беда конкретного человека, иногда предлагаю помощь после интервью и говорю себе, что не могу помочь всем соседям и друзьям этого человека». И вывод, во имя которого, собственно, и написан материал: «Правило не универсально. Но это лучше, чем ничего. Как говорится, пусть хоть одна свечка горит. Но трудно сознавать, что почти всегда горит именно одна свечка, причем там, где нужны большие костры».

Текст опубликован под рубрикой «эссе». Как раз тот случай, когда автор пишет о конкретных ситуациях, оценивает свое поведение как этическое (вопреки существующим правилам), однако не возвышая личное мнение до философского обобщения. «Услышать, рассказать и помочь должен журналист», - сказано убедительно, внушительно. Расчет на эффект убеждения делает это эссе равным публицистической статье.

«Быть и казаться» - почти гамлетовский вопрос - стоит в центре авторских раздумий в эссе Г. Требея «Красота как система оценок». «Модели не считают себя тощими», «Актеры не думают, что красивы», «А М. Бартон .хотела бы быть Мерил Стрип»... Проблемы, волнующие автора, решаются субъективно, хотя он сам признается: «Не может быть, чтобы только я думал, как некрасивы стали модели». На конкретный вопрос («Как оценить саму себя в единицах красоты?») он дает ответ в форме столкновения двух мнений - своего и «одного из самых популярных в отрасли кастинг-директоров» Джеймса Скалли. «Не могут представить себе, чтобы какая-нибудь женщина, посмотрев на этих девиц, захотела выглядеть, как они», - говорит г-н Скалли.

«А я могу», - возражает автор. Это концовка. И все, что выстроено в тексте в форме авторского «я», - это личное мнение журналиста. Но именно так и понимается современное эссе в американской журналистике.

Читаем в материале Д. Олтмана «Угрожает ли Америке банкротство?»: «Миру грозит самый опасный в истории дефолт». Автор проецирует эту проблему на свою страну и комментирует полемику, ведущуюся в США. Конкретные факты, конкретные проблемы, социологический комментарий, предполагаемые варианты, «а что будет, если.» И вновь мы имеем дело с эссе, равным публицистической статье, подтверждающим наш вывод о том, что современная американская газетная эссеистика - это авторская публицистика, которая дальше, чем испанская, ушла от классического эссе.

В эссе «сквозные» темы, которые можно еще назвать «блуждающими», по аналогии с блуждающими сюжетами, встречаются очень часто. Это не удивительно: человечество всегда задумывалось о жизни и смерти, о любви и страданиях, о книгах и о любимых занятиях. Интересно сравнить эссе, написанные на близкие темы разными авторами и в разные эпохи. Например, «экспресс-эссе» Кармен Рико Годой под броским названием «Диагноз: «дебатит»» [162] сравним с классическим текстом М. Монтеня «Об искусстве беседы» [163] .

У современного испанского автора речь идет о распространенной, по ее мнению, болезни испанского общества - страсти вести дебаты. Название, безусловно, неологизм от медицинского диагноза схожих по звучанию болезней. Автор сталкивает нейтральное значение слова «дебаты» с его этимологией, шутит, фантазирует, доводя до абсурда само понятие «дебаты». А затем в диалоге двух спорящих сторон завершает свое исследование «болезни» созданием парадоксальной ситуации:

Вы меня не называйте болваном.

Я вас называю так, как мне захочется, - следует ответ, - потому что это - дебаты, и я имею полное право выражаться, как хочу.

И далее по тексту:

Я, когда чувствую себя безнадежно, не оскорбляю, сеньор, а зову на помощь полицейского или простого прохожего.

Видали! Она зовет полицейского, чтобы ее спасали, или папу себе в помощь.

Послушайте, что вы говорите? Оставьте в покое моего отца.

Очень хорошо, оставим вашего папу в стороне. А полицейского?

Какой полицейский? О чем вы трещите?

Не помню. О чем мы говорим, сеньор ведущий?

О пользе комбикормов для беременных баранов. Вы, сеньор, были «за», а вы, сеньора, - «против».

Беседа, по теории риторики, бывает деловая, разговорная, этикетная, семейная, и в каждой - свои правила, свое распределение ролей, своя стилистика [164] . Ситуация в анализируемом эссе не похожа ни на один из этих типов. Если же это спор - то, по определению, спор - родовое обозначение словесного противоборства, в котором каждая из сторон отстаивает свою правоту [165] . Тоже ничего общего. Это разговор двух не слышащих друг друга людей. Иллюстрация абсурдной страсти к дебатам ни о чем.

У Монтеня («Об искусстве беседы») даны психологические портреты спорящих. Такое впечатление, что он предугадал ситуацию, которая должна была произойти в другое время и в другом обществе.

К чему может привести спор, если нет интеллектуального равенства спорящих? А вот к чему: «Один из спорщиков устремляется на запад, другой - на восток, оба теряют из виду самое главное, плутая в дебрях несущественных частностей. После часа бурного обсуждения они уже сами не знают, чего ищут: один погрузился на дно, другой залез слишком высоко, третий метнулся в сторону. Тот цепляется за одно какое-нибудь слово или сравнение; этот настолько увлекся своей собственной речью, что не слышит собеседника и отдается лишь ходу своих мыслей, не обращая внимания на ваши. А третий, сознавая свою слабость, всего боится, все отвергает, с самого начала путает слова и мысли или же в разгаре спора вдруг раздраженно умолкает, напуская на себя горделивое презрение от досады на свое невежество либо из глупой ложной скромности, уклоняясь от возражений» [166] .

Ситуация просчитана «с востока на запад», в высоту («дно» и «слишком высоко»); прокомментирована манера нанесения удара («нанести удар, открывая свои слабые места»), «сознавая слабость», ищет повод уйти от спора. Три типа спорящих, три манеры спора, три разных результата спора. Целая философская «инструкция наоборот», из которой можно что-то почерпнуть для себя, чтобы освоить «пути в никуда».

Воображение эссеиста доводит сцену до театра абсурда: «Одному важно наносить удары и все равно, что при этом он открывает свои слабые места. Другой считает каждое свое слово, и они заменяют ему доводы. Один действует только силой своего голоса и легких. Другой делает выводы, противоречащие его же собственным положениям. Этот забивает вам уши пустословием всяческих предисловий и отступлений в сторону. Тот вооружен лишь бранными словами и ищет любого пустякового предлога, чтобы рассориться и тем самым уклониться от беседы с человеком, с которым он не может тягаться умом. И наконец, еще один меньше всего озабочен разумностью доводов, зато он забивает вас в угол диалектикой своих силлогизмов и донимает формулами своего ораторского искусства» [167] .