Чтение онлайн

Я понятия не имею, что он собирается делать. Резать свою кожу, как Эзра? Его губы растянуты в жуткую улыбку, из-за скелетной раскраски он кажется почти безумным. И все же я рада, что он держит меня за запястье.

Потому что часть меня хочет убежать.

Но другая часть меня… хочет остаться. Та часть, которая облажалась. С тех пор, как я попала в первую приемную семью.

— Если я отпущу тебя, ты попытаешься убежать? — спрашивает он, наклоняя голову.

Я сглатываю. Попытаюсь ли? Я не знаю.

Но медленно, я качаю головой.

— Не лги мне, Лилит.

Я делаю вдох, и еще один. Еще один. Я втягиваю воздух так быстро, как только могу.

— Ты собираешься бежать, малышка? — снова спрашивает он, ослабляя свою хватку на моем запястье.

Я снова качаю головой. Не собираюсь.

Кажется, он понимает, что я говорю правду. Он отпускает меня, затем перекидывает нож в руке, и прежде чем я успеваю сказать хоть слово, он прорезает дыру в своих черных брюках.

Какое-то мгновение я смотрю на бледную кожу под ними. Он разрезает штаны и позволяет ткани упасть на землю. Затем я вижу татуировку. Такая же, как у Эзры: череп с дымом и буквой U. Я также вижу кровь.

Я должна задохнуться. Или бежать. Может, спросить его, какого хрена он делает. Но я не делаю ничего из этого. Я просто смотрю, как багровеет порез, набухает под глазами черепа, затем стекает по его бедру, вниз по штанам. Он истекает кровью. Это добрых три дюйма или больше, и это может быть неглубокая рана, но она постоянно капает. У него есть и другие шрамы.

Он проводит плоской частью лезвия по ране, покрывая ее кровью. Затем он снова держит нож между нами. Я не могу перестать смотреть на него, на серебро, покрытое красными пятнами. Он толкает меня обратно к двери.

— Открой рот, — приказывает он.

Я напрягаюсь, находя его взгляд в темноте.

— Открой рот, Лилит.

И я, блядь, открываю. Я не знаю, почему. Я могла бы убежать сейчас. Я могла бы кричать о помощи.

Но я не делаю этого.

Я открываю свой чертов рот.

Он издает нечто среднее между вздохом и стоном и прижимается ко мне ближе, оставляя достаточно места, чтобы держать нож.

— Высунь язык, — шепчет он, его голос густой от каких-то неизвестных эмоций.

Я высовываю язык.

— Не двигайся, — предупреждение звучит у меня в голове, когда он прижимает плоскую часть ножа с кровью к моему языку. Я чувствую медный вкус. Кровь.

Его кровь.

Он скользит лезвием по моему языку, осторожно, чтобы не порезать меня, но покрывает им мой язык.

— Проглоти это.

Я глотаю. Она соленая и металлическая, и я хочу, блядь, еще больше. Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не опуститься на колени, чтобы не провести языком по его бедру. Чтобы остановить кровотечение своим чертовым ртом.

Но он притягивает меня к себе за шею и прижимается своим ртом к моему.

Между нами зубы, языки, кровь и слюна, и я хочу только большего. Он стонет у меня во рту, а потом сует что-то мне в руку.

— Твоя очередь, — шепчет он мне в губы.

В настоящее время

Моя первая мысль о ребенке. Я знаю, что этого не должно быть. Я знаю, что должна быть лучше. Но я не могу перестать думать о животе этой девушки, сидящем плотно и пухленько между ней и Люцифером, когда они разговаривали.

А потом слова Риа о том, что она не знает. И подтверждение Люцифера, что он не знает.

Я хочу знать о ней. О ребенке. Поэтому я спрашиваю Николаса.

Он пьет днем, потому что в особняке Рейн не соблюдается естественный порядок вещей: завтрак, обед, ужин. Работа в промежутках. Нет, особняк Рейн специализируется на ночных убийствах, торговле наркотиками и много-много выпивки.

Это и марихуана — единственные наркотики, которые Джеремайя разрешает употреблять людям, работающим на него. Их проверяют на наркотики. И они знают, что не стоит притворяться.

Я не пытаюсь. Я не знаю почему. Может, ему все равно. Может, он знает, что меня никогда не тянуло к наркотикам.

Пока не тянет.

В любом случае, напиться до десяти утра вполне приемлемо в особняке Рейн, если только работа идет своим чередом.

Николас потягивает пиво, пока я сижу напротив него в одной из гостиных. Раньше здесь был бар, да и сейчас есть. Но Джеремайя хотел, чтобы бар был побольше. Теперь в особняке Рейн их три.

Свет приглушен, тонированные стекла защищают нас от теплого солнца середины октября.

Я смутно помню калифорнийскую осень. Она была мягкой, а здесь… ну, в Северной Каролине днем все еще знойно.

К Хэллоуину, однако, обычно становится прохладнее. Ночью температура уже падает.

Николас ставит пустую бутылку на край темно-красного кожаного кресла. Я подтянула колени к груди, а руки засунула в карманы толстовки. Годы переодевания в мужскую одежду оставили мне стиль, который кричит: «Я только что проснулась». Это удобно. Мне это нравится. Никто не смотрит на меня так.

Глубокие карие глаза Николаса находят мои. Затем они опускаются ниже. К моему горлу.

Там фиолетовые и желтые синяки, слишком высоко, чтобы скрыть их под моей толстовкой. Возможно, от Кристофа. Может быть, от моего брата.

Николас вздыхает и вытягивает ноги. На нем темные джинсы, футболка свободного покроя, которая демонстрирует его загорелую кожу, руки в шрамах. Николас не попал в приемную семью в детстве. Но он должен был. Даже я могу признать, что ему было бы лучше. Большинство шрамов он получил от собственной матери.

— Твой брат сказал мне не рассказывать тебе ничего из этого, — наконец говорит он, глядя на полированный деревянный пол.

Я насмехаюсь.

— С каких это пор ты позволяешь моему брату приказывать тебе?

Он смеется.

— С тех пор, как я начал работать на его панковскую задницу все эти годы назад.

Когда Николас торговал на улицах. Он был известен своим качественным товаром и своим словом. Мой брат говорил мне об этом, в один из тех многочисленных случаев, когда он пытался сравнить меня со своими более компетентными людьми. Даже с самими Несвятыми. Хотя с Люцифером — никогда.