Чтение онлайн

— Рахиль! Я знал, что Мирон Миронович — черносотенец! Я знал, что он купит и продаст человека! Это верный кандидат в Нарым! Я его ненавижу, как юдофоба, но он мне нужен, как крупный коммерсант! Он меня тоже ненавидит, как еврея, но я ему тоже нужен, как верный юрист! Я для него тот, которого антисемиты называют своим евреем! Да, я — свой еврей! Но в этом четверть моей вины, а три четверти революции! Я был помощником присяжного поверенного, я выступал в судах, обо мне писали, мне пророчили славу… Я жил, как шах персидский, и мечтал о судьбах Израиля! Для меня революция была пришествием Мессии, я видел — Россия превращается в счастливую Аркадию! У власти стоял адвокат Керенский, адвокаты сидели в министерствах, комиссариатах, нотариальных конторах! Хотите верьте, хотите нет, — я не особенно волновался, когда Керенского сменил Ленин. Я в то время понимал в коммунизме, как вы в судебной медицине! И что же? Меня выдернули из моей жизни, как петрушку из грядки, и бросили в общий котел! Хорошо! Я еврей-интеллигент, пошел служить. Я не смотрел, что русские-интеллигенты устраивали итальянскую забастовку! Я ходил в кожаной куртке и обмотках, я ел фунт хлеба и повидлу, я отморозил пальцы и болел сыпняком… Но я привык жить по-культурному. Когда пришло время, я начал частную практику. Советские законы я знаю назубок, я умею говорить, и два года меня носили на руках! А потом я стал в глазах судей врагом, гадом, чуть ли не разбойником! Я не забуду, как один народный судья мне буквально заявил: «Взять бы таких правозаступников, как вы, и сжечь вместе с их продажными языками!» Мы, члены коллегии, превратились в каких-то иноплеменников. Нас стали чистить. Но как? Как гнилое яблоко. Со мной вылетели из коллегии сотни моих русских друзей! Нет, Рахиль, дайте кончить! Я должен был заработать на кусок хлеба, и я поступил юрисконсультам в Москоопхлеб. Еще спасибо Миронову, что меня приняли! Кому я был нужен? Ведь нас выбросили на улицу и не позаботились, что мы будем есть завтра! Можете судить меня! Bellum omnium contra omnes! Война всех против всех! Надо жить! Всякая козявка тоже хочет, жить, а я — не козявка! Я целый козел!

— Ой, это верно, Канфель! — наконец перебила его Рахиль. — Вы таки козел! Вам дороже совести ваша капуста! Вы будете бодать кого хотите, чтоб иметь вашу культурную жизнь. Кто больше даст капусты, тот ваш хозяин!

— Рахиль, неужели вам не стыдно так говорить!

— Нет! Не стыдно! Чем вы лучше вашего Миронова! Ему тоже не хватает собственный дом, содержанка, экипаж, генерал-губернатор!

— Я не бывший богач! Монархия мне нужна, как бабушке верховая лошадь!

— Стыдно еврею!

— Почему еврею?

— Потому что вы были в России негром, а в республике вы — свободны! — Девушка достала свои ботинки, надела их и встала. — Потому что евреи должен жить честно и трудиться! Это защита против Миронова!

— Евреи сами должны защищаться от антисемитизма? Это дико!

— Нет! Евреи-пролетарии должны ждать, чтоб их защитили ваши друзья! — И Рахиль с’язвила: — Русские же рабочие ждут, чтоб их защитил господин Чемберлен!

Девушка надевала шапочку, смоченные дождем кудряшки завились, стали упругими, и шапочка не налезала на голову. От нетерпения Рахиль топнула ногой, надела жакет и спрятала шапочку в карман. Канфель надел пиджак, схватил непромокаемое пальто, на ходу надел шляпу и, не слушая возражений Рахили, потащил ее за руку из номера — в коридор, по лестнице, на третий этаж, к двадцать третьему номеру. Дверь была заперта, кнопка держала клочок бумаги, на которой в разные стороны бежали кеглеподобные буквы с вывихнутыми головами:

— Туда пять минут ходьбы! — сказал Канфель. — Подарите мне эти минуты, как милостыню!

Он нанял извозчика, извозчик зажег колясочные фонари, взмахнул кнутом, и пара лошадей заскакала по Второй Продольной. Коляска подпрыгивала, вихлялась, откидывая в угол Рахиль, и встречный ветер, налетая, вздыбливал ее кудряшки, как черные стружки. (Когда лихач-«дутик» мчался к Петровскому парку, так же вздымались насахаренные локоны Стеши и так же просили они ласки и поцелуя.) Канфель наклонился к Рахили, дотрагивался губами до ее волос, вдыхал запах степного солнца н пьянел. Он обнял девушку, прижался к ней, чувствуя, что сердце растворяется в ее теплоте и радость обжигает щеки, как мороз. Рахиль сопротивлялась, но он приблизил рот к ее уху и, как глухарь на току, ничего не слыша, пропускал сквозь зудящую гортань сладкие слова:

— Рахиль! Моя Рахиль! Я полюбил вас!

— Стойте! — крикнула девушка извозчику. — Или мы идем пешком, или до свидания!

Канфель заплатил деньги удивленному извозчику, догнал девушку и взял ее под руку. Они шли по Советской улице, еще были открыты магазины, отторговывающие последние часы, еще гуляли курортники, доживающие в Евпатории последние дни. Хозяин кафе «Чашка чая» выставил столики на тротуар, посадил за столики — перекисеводородных блондинок, и, изображая живую рекламу, блондинки ели малюсенькой ложечкой мороженое и тянули через соломинку гренадин. Иногда шоколаднолицые мальчишки — чистильщики сапог — садились посредине тротуара, ловили прохожего за ноги, и, едва он успевал сообразить, что происходит, — его ботинки были густо намазаны кремом, и по ботинкам ходили две щетки, угрожая низкам брюк.

— Неужели вы оставите меня без ответа? — сказал девушке Канфель, когда они свернули с Советской на Хозяйственную. — Вы принимаете меня за мальчика!

— А вы меня за девочку! Вам обязательно надо завертеть мне голову. Вы же — москвич, юрист, личность, а я — провинциалка, колонистка, голь!

— Вы говорите, как мещанка!

— А вы обнимаете, как дворянин!

— Я иду с вами, чтобы оправдать себя,

— Я тоже иду, чтобы знать, кто сделал шантаж над моим отцом.

Они подошли к зеленому забору перешивкинского дома. Рахиль вдруг остановилась, вглядываясь в полутьму. Из дома Перешивкина вышел человек, перешел дорогу и, подойдя к воротам противостоящего дома, просунул руку между досок, чтобы поднять щеколду.

— Трушин! — крикнула Рахиль.

— Я! — ответил Трушин, повертывая голову на голос. — Это кто?

— Перлина! — ответила Рахиль и пошла к нему.

— Как ты сюда попала? — спросил Трушин, здороваясь. — Да, ты не одна!

— Я иду к Перешивкиным. У них есть один тип. Я должна испортить ему кровь!

— Там целая свора сволочи! И ты не ходи туда! — воскликнул Трушин, натягивая на плечи спадающую куртку. — Я знаю, они покушаются на вашу пшеницу!

— Они тебе говорили?

— Уговаривали!

— Какие махеры! Расскажи мне, я хочу прохватить их в «Советском Крыме»!

— Это дело другое! — согласился Трушин. — Ты к деду? Пойдем, провожу!

— Вы найдете обратно дорогу? — спросила Рахиль, обернувшись к Канфелю.

— Найду! — спокойно ответил он, хотя от досады в глазах у него плыли красные запятые. — Счастливого пути!

Три недели назад Канфель ходил по этой дороге на свидание к Ирме, он вспомнил ее очаровательное легкоумие, желчную исповедь и необузданные поцелуи. Если бы не ее навязчивая идея о замужестве, Канфель обзавелся бы на зиму новой любовницей и появлялся бы с ней на театральных премьерах, показывая ее приятелям, как брелок с парижской панорамой. Он пожалел, что поссорился с Ирмой из-за Рахили, которая отплатила за все заносчивостью и дерзостью. Он хотел вернуть назад последние два часа и сказать Рахили, что не она ему нравилась, а неуловимая ее схожесть с цыганкой Стешей. (Он с наслаждением воображал, что Рахиль топнет ногой, встряхнет головой, вздымая над собой черные огни завитков и обжигая золотой молнией серег.) — Зачем я пошел с ней? — сквозь зубы спросил он себя. — Sapienti sat! — Он поправил шляпу и плюнул: — Мудрому достаточно!

Проходя мимо кафе «Чашка чая», он увидел за столиком, стоящим на тротуаре, блондинку, которая сидела перед пустым бокалом. (Выкрашенные перекисью водорода волосы, прищуренные зеленоватые глаза, голые плечи, ярко-красные ногти, — ирмина улыбка и профиль ее лица.)

— Моя судьба — честный кредитор. Она все время платит по обязательствам! — подумал Канфель и подошел к женщине. — Разрешите присесть, мадемуазель?

— Пожалуйста, мосье!

(Второй Канфель улыбнулся в стеклянной крышке столика, снял шляпу, расстегнул воротник пальто и подморгнул правым глазом.)

— Детское время! — сказал Канфель, отвернув манжету и посмотрев на золотые ручные часы. — Будем пить кофе? — спросил он и, желая показать, что он солидный человек, крикнул хозяину: — Кофе со сливками! Слоенок и эклеров!

Левка остановил Файера подле дома, в котором помещалась мастерская Прута, поставил жеребца мордой в угол, между перилами лестницы и стены, и, как учил его отец, подложил кирпич под переднее колесо мажары. Левка хотел незаметно войти в мастерскую, чтоб испугать деда, но едва Левка дотронулся рукой до двери, она распахнулась, и Прут, держа кусок мела в руке, вышел навстречу. Левка оторопел, обрадовался, что его перехитрили, и, стал скакать вокруг Прута, теребя вечно висящий на его шее сантиметр. Спасаясь от внука, Прут влез на каток, и Левка, повертевшись около катка, обиделся.

— Дедечка! Ты не хочешь играться?

— Когда человек имеет десять лет, он хочет прыгать и сигать! — ответил Прут, чертя мелом на материи портновские зигзаги. — Когда человек стар, он хочет вместо ходить — сесть, вместо сесть — лечь!

— Дедечка! — не унимался Левка и, забравшись на каток, сел, поджав под себя ноги, как Прут. — А девушка виснет на воздуху?

— Люди делают полет в воздушном шаре или в машине!

— А без всего?

— Люди не птицы и не ангелы! — сказал Прут, разрезая материю ножницами по меловым линиям. — Чудеса случались с помощью бога!