Чтение онлайн

Возможно, и вправду пришло наконец время двигаться дальше? А бизнес передать Дезире? Ее эта идея, похоже, ошеломила — что естественно. Но она справится, надо только помочь ей обрести уверенность. Для этого ей, разумеется, придется выехать из его дома.

Оставалась еще одна нерешенная проблема: Б. Б. не мог передать дела Дезире, пока торговля оставалась в руках у Игрока. Дезире не должна была заменить Б. Б. — она должна была заменить Игрока, но взять на себя при этом еще больше ответственности, а значит, время наконец пришло. Б. Б. и без того уже слишком долго держал Игрока при себе — берег счастливую возможность мщения, наслаждаясь этой игрой в кошки-мышки, — но ничего, пора и честь знать. Б. Б. понятия не имел, как именно избавиться от Игрока, но это его ничуть не беспокоило.

Пока Бобби развозил нас по рабочим участкам, изо всех сил стараясь воодушевить свою команду и вдохновить ее на успешную торговлю, я угрюмо сидел и смотрел в окно. Он указывал на дома, увешанные бирюльками, на садовую мебель, на водяные горки и волейбольные сетки. В начале двенадцатого он наконец высадил и меня. Через двенадцать часов он подъедет за мной в «Квик-стоп».

Были времена, когда мне это нравилось; я обожал чувство, когда весь день еще впереди и в каждом доме тебя ждут потенциальные покупатели, а значит, и потенциальные двести долларов. Были времена, когда лай собаки за тонкой металлической дверью или пустые на первый взгляд дома, в которых никто не отзывался на стук, не вызывали у меня ни малейшего беспокойства. Были времена, когда я подсмеивался над людьми, которые тупо смотрели на меня, пока я произносил свою вступительную речь. Я судил их за апатию и безразличие и выносил приговор: вот потому вы и живете в такой заднице, потому и дети ваши, когда вырастут, будут жить в фургоне — так же, как и вы, потому что вам на все наплевать.

Дело было, конечно, не в энциклопедиях. Спору нет, чью-то жизнь они могут изменить. Но если ребенок захочет узнать поподробнее о населении Того или об истории металлургии, он сам найдет информацию, не важно где — в школе или в библиотеке. С другой стороны, если родители готовы потратить деньги на мои книги — это уже что-нибудь да значит.

Так что были времена, когда я искренне верил в важность своей работы.

Но этим утром все было иначе. Если возле дома не было видно бирюлек, я даже не стучался, а если стучался, то без всякого интереса и бубнил слова, как скучное стихотворение, вызубренное через силу. Через полчаса я едва не подцепил на крючок одну миниатюрную дамочку, очень симпатичную, но нещадно усыпанную веснушками. Я почувствовал, что она вот-вот клюнет, и тут же ослабил хватку — до того мне не хотелось заходить к ней в дом.

И тут я понял, что карьера книготорговца закрыта для меня навсегда. В субботу вечером я вернусь в Форт-Лодердейл, а затем уволюсь и больше никогда не вернусь. Мысль о близкой свободе привела меня в восторг, но в то же время погрузила в какую-то странную растерянность. Куда же мне теперь девать оставшиеся часы? Вот бы где-нибудь поблизости оказался кинотеатр. Или хороший книжный магазин, или библиотека, торговый центр, в конце концов. Словом, какое-нибудь заведение, где можно развеяться.

Но у меня впереди почти двенадцать часов. Внезапно день показался мне бесконечным. Жара накатила на меня волной, и глаза защипало от пота. Оставшееся до вечера время вдруг навалилось на меня всей своей массой. Мне стало так душно, будто воздух до отказа наполнился влагой. Ах, если бы только я мог снова себя завести, настроиться на продажу книг хотя бы еще на ближайшую пару дней! Все равно ведь это в последний раз, все равно я уйду и больше никогда не вернусь. В половине первого я уже шагал вдоль главной улицы, не обращая ни малейшего внимания на стоящие по сторонам дома, как вдруг услышал, что за спиной у меня притормозила машина. Обернувшись, я увидел старенький «датсун» Мелфорда — некогда темно-зеленый, а теперь выцветший, как оказалось при солнечном свете.

Мелфорд опустил стекло:

— Запрыгивай.

Я продолжал идти своей дорогой, но Мелфорд медленно поехал следом за мной.

— Я не хочу.

— Да брось. Так и будешь весь день ходить туда-сюда и пинать камешки? А у меня тут кондиционер, музыка, остроумная беседа, в конце концов.

Я сказал себе, что у меня просто нет выбора, что этот парень все-таки убийца, а умные люди с убийцами не спорят. Но я почему-то уже не боялся Мелфорда. Ну не то чтобы совсем не боялся: я не стал бы, к примеру, его провоцировать и не хотел бы оказаться поблизости, когда кто-то другой будет это делать. Но сколько бы народу он ни убил, он был все-таки не Ронни Нил и не Скотт: вот их я боялся по-настоящему.

Я со вздохом кивнул, и Мелфорд тут же остановил машину. Я зашел с пассажирской стороны и влез внутрь. Пару минут мы просидели в полной тишине, а за окном меж тем мелькали дома, жилые фургоны, торговая площадь с магазином «Кей-март» [«Кей-март» (К Mart) — сеть универмагов корпорации «Кей-март», продающих товары по сниженным ценам. Символ недорогих товаров и услуг], спортивной лавкой и итальянским рестораном. В человеке, который выходил из «Кей-марта», я узнал Галена Эдвина, того самого парня, в доме которого я чуть было не сорвал тот самый большой куш. Это было совсем недалеко от того места, где я торговал вчера.

Увидев, что я смотрю на торговый центр, Мелфорд произнес:

— Господи, я обожаю Флориду!

— Шутишь, что ли? А вот я ее ненавижу! Жду не дождусь, когда уеду отсюда.

— А по-моему, это ты шутишь. Это же замечательный край. Ни искусства, ни безусловных ценностей. Даже никакой более или менее определенной культурной ориентации. Здесь имеют значение только две вещи — недвижимость и магазины. Гольф-клубов здесь больше, чем школ, а кварталы из сборных домов растут и развиваются, как метастазы у ракового больного. А население? Стареющие люди, которые водят машину, как безумные подростки, ку-клукс-клан, все эти заправилы наркобизнеса, а ураганы, а лето круглый год?

— По-моему, все это отвратительно.

Мелфорд покачал головой:

— Когда живешь во Флориде, приходится ко всему относиться с иронией, а это здорово спасает от власти ложных представлений.

— А я бы хотел уехать и никогда больше не возвращаться, — ответил я.

— Ну что ж, значит, у тебя свой взгляд на вещи.

Мы проехали в полном молчании еще минут десять, пока я наконец не спросил, куда мы, собственно, едем.

— Увидишь.

— А я хочу знать сейчас.

Несмотря на необъяснимую симпатию, которую я испытывал к Мелфорду вопреки всему, что происходило на моих глазах, такая постановка вопроса выводила меня из себя. Я терпеть не мог, когда мне надевают на глаза повязку и оставляют в неведении.

— А ты, похоже, не в меру любопытен.

— Просто я не хочу, чтобы мне вышибли мозги, вот и все.

В тот же момент я пожалел о сказанном — не потому, что говорить такие вещи было опасно, а потому, что я, похоже, здорово задел Мелфорда: он вдруг сощурился и отвернулся.

— Я уверен, ты прекрасно понимаешь, что далеко не все свои проблемы я решаю посредством насилия, — сказал он. — Насилие — не более чем инструмент. Это как молоток. У него есть свое назначение, как у любого инструмента, и, если применять его по назначению, он просто незаменим. Но если ты станешь с помощью молотка менять ребенку подгузник, ничего хорошего из этого не выйдет. В случае с этими двумя людьми я применил насилие только потому, что считал это необходимым.

— Ну ладно, — согласился я. — Понимаю.

На самом деле я ничего не понимал, и это было слышно по моей интонации.

Мелфорд покачал головой:

— Лемюэл, поверь, я не люблю причинять никому боль. Я делаю это только тогда, когда у меня не остается выбора.

— Но ты все равно мне не скажешь, почему это сделал.

— Скажу, но только после того, как ты объяснишь мне, для чего нужны тюрьмы.

— Послушай, у меня нет сил разгадывать твои загадки. Я просто хочу знать, почему ты это сделал.

— Я очень хочу тебе все объяснить, но пока ты к этому не готов, ничего не получится. Это все равно что растолковывать четырехлетнему ребенку теорию относительности. Возможно, у него есть даже желание понять, но способности пока еще нет.

Первым моим побуждением было выпалить в ответ что-нибудь в свою защиту. Например, что он напрасно считает, будто мой уровень развития не выше, чем у четырехлетнего ребенка. Но я прекрасно понимал, что Мелфорд говорит о другом.

— А пока что, — продолжал Мелфорд, — самое главное — то, что мы с тобой оказались в одной упряжке. И у тебя, мой друг, серьезные проблемы. Как, впрочем, и у меня. В этих краях происходят опасные вещи, и мы с тобой имели неосторожность вляпаться в самую гущу событий.