Чтение онлайн

Женская грамотность, на наш взгляд, стала одним из важнейших факторов, определявших темпы развития национальных процессов. Тендерные аспекты развития национализма еще не достаточно теоретически проанализированы. Сильвия Уолби вслед за Нирой Ювал-Девис и Флоей Антиас подчеркивает, что женщина не только биологически воспроизводит членов этнических сообществ, но играет центральную роль в идеологическом воспроизводстве коллективной идентичности и трансляции культуры [400, с. 236]. Это утверждение, конечно, выглядит слишком, общим, однако с ним сложно не согласиться. И отсюда логически напрашивается вывод, что женская грамотность и, следовательно, способность восприятия и готовность к ретрансляции национальной идентичности, является ключевым моментом в ее распространении в условиях Центрально-Восточной Европы.

Материалы переписи 1897 г. позволяют обобщить данные о так называемых лицах с «образованием выше начального». Вследствие малочисленности этой группы населения представлять ее в традиционной форме процентного отношения не имеет смысла. Поэтому предлагается исчисление в количестве на 10 тыс. чел. (табл. 7).

Эти данные свидетельствуют, что фактор наличия «критической» массы образованных людей не является определяющим. Абсолютная численность этой группы у белорусов превышала численность аналогичной группы у эстонцев и латышей, а относительные показатели были выше, чем у литовцев. Более того, если доля белорусов и украинцев среди всей группы «с образованием выше начального» была примерно одинаковой (18,52 и 18,98 % соответственно), то у литовцев этот показатель был в два раза ниже (9,8 %).

Многие исследователи, например, Дж. Броили, Я. Грицак, Т. Раун, М. Грох, подчеркивают особую роль представителей та-к*их профессий как юристы, журналисты, литераторы, ученые и преподаватели высших учебных заведений в процессе становления наций. Именно эта категория выступает в качестве генераторов национальных программ и политических активистов. При этом абсолютная численность этой социальной группы принципиального значения не имеет. Материалы переписи 1897 г. позволяют детально проанализировать и эти аспекты (табл. 8). Так, категория, занятая «частной юридической деятельностью», была вынесена в отдельную строку. К отдельной категории были причислены и занятые «наукой, литературой и искусством». Однако в последнем случае критерии отнесения этой категории не совсем понятны, особенно, являлись ли эти занятия единственным источником доходов конкретной личности.

Отставание белорусов по этим показателям достаточно очевидно. Вместе с тем они мало чем отличаются от литовских. Сравнение с латышами и, особенно, эстонцами свидетельствует о том, что абсолютная численность представителей группы (так называемая «критическая масса») может быть небольшой. И белорусы располагали достаточным социальным ресурсом в этом отношении. В то же время многочисленность украинских юристов и украинцев, занятых в науке, литературе и искусстве, не позволили украинскому движению развиваться с такой же интенсивностью, как эстонскому. Вероятно, что большее значение имел удельный вес представителей этих профессий в структуре коренного населения и их представительство в структуре профессиональной группы. Очевидно, что эти показатели были явно выше у эстонцев и латышей.

Анализ предыдущих профессиональных групп позволяет судить не только о потенциальных ресурсах национальных движений, но об уровне развития восходящей социальной мобильности коренных групп населения. Эти материалы могут быть дополнены и другими данными, например, о занятых «врачебной и санитарной деятельностью» (табл. 9).

Куда более масштабные данные представляют профессиональные группы священнослужителей и занятых «учебной и воспитательной деятельностью». Именно эти две группы представляли наибольшие шансы для восходящей социальной мобильности для выходцев из крестьянской среды. В ряде случаев они составляли массовый социальный ресурс, социальную группу, из которой рекрутировались рядовые активисты национальных движений. Кроме того, известно, что именно в семьях священников и школьных учителей выросли многие будущие юристы, журналисты, ученые и профессора, ставшие впоследствии лидерами этих движений. Необходимо подчеркнуть, что занятые учебной и воспитательной деятельностью не тождественны собственно учителям. Сюда отнесены, например, и частнопрактикующие воспитатели, гувернеры и т. д. Кроме того, в случаях Беларуси, Литвы и Украины значительную часть занятых в этой сфере составляли преподаватели еврейских школ — хедеров, представлявших, по существу, автономную систему образования. В своих ранних работах автор не включал их в категорию учителей. В связи с этим данные 7, приведенные нами ранее, отличались от подсчетов других авторов, например, сделанных С. Гутиером, на что обратил внимание Р. Радзик [379, с. 143]. На наш взгляд, это не было ошибкой, однако в данном исследовании компаративистский контекст неизбежно вынуждает сопоставлять именно всю профессиональную группу в полном объеме.

Приведенные в табл. 10 данные едва ли нуждаются в существенном комментарии. Значительное отставание показателей у литовцев вполне объяснимо. По уровню развития системы народного образования Виленская и Ковенская губернии занимали одно из последних мест в европейской части России.

Куда сложнее анализировать данные по священнослужителям. Материалы переписи подразделяют всех представителей этой группы на православных священников и священнослужителей других христианских исповеданий (староверы, католики, протестанты). Интересно, что у эстонцев и латышей было достаточно многочисленное православное духовенство (соответственно 66 и 150 чел.), соотносимое с количеством священников лютеран (соответственно 117 и 143 чел.). Вместе с тем в структуре профес-синально-конфессиональных групп они были представлены относительно слабо (в пределах 20-30 % ), что объясняется доминированием среди православных священников русских, а среди лютеранских — немцев. Последнее во многом связано со сложившимися традициями, когда позиция пастора, как правило, требовала университетского образования и нередко передавалась по наследству. Сломать эту традицию латышам и эстонцам, естественно, было достаточно трудно. Обращает на себя особое внимание многочисленность литовцев среди духовенства других христианских исповеданий (прежде всего католических священников, так как некатолики составляли лишь 1,6 % всех, считавших литовский язык родным) — всего 958 чел. При этом они доминировали в составе группы (55 %), в то время как поляки в ней составляли только 37,5 %. Это обстоятельство во многом объясняет исключительное значение католического духовенства в развитии литовского национального движения. Однако его многочисленность, естественно, была не единственным определяющим фактором. У украинцев и белорусов численность православного духовенства тоже была значительной в абсолютных показателях — соответственно 18 144 и 2363 чел. В структуре своих профессиналь-но-конфессиональных групп украинцы и белорусы были представлены почти на том же уровне как литовцы — 53 % и 47 %, однако роль православного украинского и белорусского духовенства несопоставима с литовским. Обращает на себя внимание достаточно значительное количество белорусов — католических священников — 100 чел., составлявших 21,6 % этой группы. В целом же можно отметить, что у литовцев, белорусов и украинцев было куда больше возможностей стать священниками, чем у эстонцев и латышей.

Одним из показателей восходящей социальной мобильности могут быть показатели представительства коренных групп населения в «администрации, суде и полиции» (табл. 11). Эти данные вынесены в материалах переписи в отдельную строку.

Хотя наилучшим образом в структуре органов власти были представлены эстонцы и латыши, позиции белорусов и украинцев также были достаточно существенны. Слабое представительство литовцев в этих структурах не может быть объяснено исключительно ограничениями, касающимися католиков. В Литве 24,3 % занятых в этой сфере было представлено поляками. Отметим, что данный показатель является почти исключительно индикатором социальной мобильности. Как социальный ресурс чиновничество не представляло большого значения вследствие особенностей своего положения. Чиновники предельно зависимы от власти и, как правило, заинтересованы в сохранении существующего порядка. В национальное движение они вступают в том случае, когда его перспективы представляются вполне очевидными.

Едва ли не самой проблематичной формой восходящей мобильности для коренного населения было попадание в состав сословной группы купечества (табл. 12).

Очевидно, что представители ни одной из коренных этнических групп не добились доминирования в этой сословной группе, а положение в ней белорусов и литовцев вообще было ничтожным, что в первую очередь объясняется слабым развитием рыночных отношений, и лишь во вторую — традиционным доминированием в ней евреев. Об этом свидетельствуют данные по украинцам, у которых эта группа была достаточно многочисленна как в абсолютных показателях, так и в структуре самой этнической группы. Добавим, что в Украине евреи составляли только 58,3 % купцов, в Беларуси — 91,5 %, в Литве — 83,1 % . То, что именно развитие рыночных отношений было определяющим, в данном случае свидетельствует многочисленность этой группы у латышей. Соответствие купеческого буржуазии заслуживает отдельного обсуждения. Если предположить, что оно было полным, то роль буржуазии, как это подчеркивает Дж. Броили, не следует преувеличивать. Ее интересы могут совпадать, а могут и не совпадать с интересами национального движения. Во всяком случае в украинском и, особенно, латышском случаях буржуазия сыграла значительную роль. Однако в литовском варианте ее роль была ничтожной. Это еще раз подтверждает правильность позиции Дж. Броили.

Наиболее типичной формой горизонтальной социальной мобильности стало переселение коренных групп населения в города. Материалы переписи 1897 г. позволяют достаточно детально рассмотреть этот вопрос (табл. 13).

Не сложно заметить, что литовцы по всем показателям были наименее урбанизированным народом Центрально-Восточной Европы, значительно уступая по своей доле в структуре городского населения даже белорусам. Уровень урбанизации остальных народов был достаточно низким. Хотя у латышей он был почти в три раза выше, чем у украинцев, все равно подавляющее большинство их оставались сельскими жителями. Обращают на себя внимание показатели эстонцев, которые были единственным народом региона, составлявшим большинство среди городского населения.

Показателем развития горизонтальной социальной мобильности может служить удельный вес представителей крестьянского сословия в городах. Табл. 14 отражает эти показатели по отдельным губерниям Прибалтики, Беларуси и Украины.

Включение в таблицу данных по женщинам-крестьянкам, проживавшим в городах, совсем не случайно. Дело в том, что значительную часть крестьян в городах составляли военнослужащие. И только наличие примерно равного количества мужчин и женщин крестьянского сословия свидетельствовало о стабильности этой группы. Удельный вес именно женщин-крестьянок в городах является подлинным индикатором развития горизонтальной социальной мобильности. Очевидно, что лидировали по этим показателям «латышские», «эстонские» и отдельные «украинские» губернии, а «белорусские» с наименьшим показателем в Минской губернии замыкали этот список.

Материалы переписи 1897 г. позволяют проводить сравнительный анализ социально-сословной структуры населения. Естественно, что сословное деление к концу XIX в. далеко не в полной мере отражало реальную социальную структуру, особенно там, где интенсивность развития рыночных, капиталистических отношений была высока, а следовательно, и социальной мобильности. Вместе с тем сословная структура, несмотря на определенную степень своей формальности, накладывала значительный отпечаток на характер развития национальных процессов (табл. 15, 16).