Чтение онлайн

Очевидно, что с точки зрения сословной принадлежности все народы восточной части Центрально-Восточной Европы были «крестьянскими», при этом самым крестьянским оказались эстонцы, а наименее — белорусы. Это еще раз свидетельствует о формальности сословного деления в конце XIX в. Обращает на себя внимание высокий удельный вес и, особенно, численность дворянства у литовцев и белорусов. Роль этой группы в развитии национальной консолидации неоднозначна. Как уже отмечалось выше, победа эгалитаристского по своим лозунгам национального движения для дворянства означает весьма чувствительную утрату социального статуса и идентичности в «примордиальном» понимании. Там, где развитие модернизации уже само по себе подорвало его значение, эта ситуация переживается менее остро. В противоположном случае (как, например, в Беларуси) — наоборот. При этом не только ограничивается участие дворянства в национальном движении. Его положение в системе сложившихся социальных отношений значительно ограничивает возможности восходящей социальной мобильности для представителей мещанского и крестьянского сословий и, следовательно, серьезно ограничивает формирование потенциальных социальных ресурсов национальной консолидации.

Сравнительный анализ уровней модернизации народов Центрально-Восточной Европы позволяет сделать несколько предварительных выводов. Латыши и эстонцы значительно опережали все остальные народы региона, впрочем как и всей Российской империи. Литовцы и белорусы — наоборот. При этом по ряду показателей (уровень урбанизированности, социальной мобильности и т. д.) литовцы находились на последнем месте. Вместе с тем от белорусов их отличали несколько более высокий уровень экономического развития и, что наиболее значимо, почти в три раза более высокий средний уровень грамотности, в том числе и несопоставимо более высокий среди женщин. Низкий уровень грамотности среди украинцев контрастировал с остальными, достаточно высокими показателями.

В 1860-1890-х гг. появляются уже более-менее организованные формы белорусского национального движения. Обычно его начало связывают с деятельностью белорусских народников, издававших нелегальный журнал «Гомон». Однако есть сведения о более ранних попытках создать национальную организацию. В 1868-1870-х гг. в Петербурге была образована организация под названием «Крывицкий вязок». Какие-либо документальные свидетельства ее существования не обнаружены. Однако воспоминания В. Савич-Заблоцкого, одного из ее организаторов, едва ли позволяют усомниться в ее реальности. По его данным численность объединения доходила до 50 чел., преимущественно представителей социальной элиты (графы, князья, сыновья камергеров и генералов). В. Савич-Заблоцкий отмечает, что это была именно этнически белорусская организация, не зависевшая от конфессиональной принадлежности и культурной ориентации ее членов — «ляхов и москалей». Цели «Крывицкого вязка» не выходили за пределы культурно-просветительской активности. Предполагалась масштабная издательская программа, включавшая издание букварей, календарей, пособий по арифметике, евангелий, православных и католических молитвенников, басен Эзопа, литературы по зоологии и гигиене на белорусском языке. Для этих целей была собрана значительная по тем временам сумма — 5000 руб. (по 100 руб. с каждого члена организации). Едва ли организация предполагала какую-либо политическую активность, так как В. Савич-Заблоцкий подчеркивает, что не предусмотрено было даже издание политической или социальной литературы. Вместе с тем члены организации достаточно четко дистанцировали себя как от Польши, так и от России, уделяли большое внимание изучению белорусского языка, начали подготовку словаря. Предусматривалось написание национальной истории, отправной точкой которой, по-видимому, должна была стать история Полоцкого княжества. По свидетельству В. Савич-Заблоцкого, российская администрация первоначально, на стадии этнографических и лингвистических увлечений, не вмешивалась в деятельность организации. Однако, судя по всему, перспектива реализации издательского проекта вызвала более решительные действия. Активности группы попытались придать антипольский характер, в частности католикам было предложено перейти в православие. Отказ членов организации принять эти условия стал поводом ее роспуска, впрочем осуществленного «мягкими» средствами: взятием под надзор, высылкой из столицы, отправкой на другое место службы. Денежные средства были конфискованы и использованы для строительства православных церквей. Еще один штрих к портрету «Крывицкага вязка» — это была молодежная организация: В. Савич-Заблоцкий, которому в 1868 г. было 18 лет, писал, что он сошелся «с молодыми, как и я» [190, с. 314, 315].

Деятельность «Крывицкого вязка» не имела и едва ли могла иметь сколько-нибудь значительные социальные последствия, о чем свидетельствует хотя бы то, что о самом существовании организации не вспоминали ни «Гомоновцы», ни «Нашенивское» поколение белорусских активистов. Вместе с тем члены «Вязка», по крайней мере в лице В. Савич-Заблоцкого, осознавали свою связь с предшествующим поколением белорусских литераторов и политиков, хотя относились не однозначно («не искренний такой Марцинкевич», «Калиновский пан») [190, с. 316]. Преемственность ощущается и в самом использовании этнонима кривичи — традиции отождествления белорусов и кривичей, заложенной по крайней мере еще Я. Чечотом. В какой мере члены организации осознавали себя белорусами и пользовались этим этнонимом, сказать сложно, но В. Савич-Заблоцкий в своих письмах М. Драгоманову, описывая издательскую программу «Вязка», упоминает «белорусские книги», «белорусский словарь», а себя отождествляет с «Русью Белой». Одновременно с этим белорусский язык фигурирует в таких определениях, как «диалект чернолюда», «мужицкий язык», а идентичность членов организации как «руство» («руство свое», «история нашего руства»), видимо, производное от «русин» или «rutherms».

Если в «хлопомании» «Крывицкого вязка» хотя бы номинально ощущается преемственность с традициями пропольски ориентированного политического движения, то активность «гомоновцев» возникла на принципиально иной идеологической основе. Характерен в этом отношении тот факт, что в их публицистике ни разу не упомянуто даже имя К. Калиновского. Российское народничество, будучи национально-социалистическим по сути (особый путь России, основанный на общинных традициях), самой своей формой агитации («хождения в народ») провоцировало артикуляцию этничности. Известно, что в Беларуси пропаганда социалистических идей среди крестьянства лучше всего удавалась тем революционерам-народникам, которые владели белорусским языком [191, с. 71]. Народническая идеология повлияла не только на развитие белорусского и украинского, но и эстонского национального движения.

Публицистика белорусских народников представляет собой новый этап формирования национального самосознания. Характерно, что белорусское народничество не было однородным явлением. В нем отчетливо прослеживается как культурно-просветительское, так и радикально-революционное направление. К первому относятся так называемые «Письма Данилы Боровика». Они представляют собой типичный национальный манифест — программное произведение, содержащее представление о белорусах как самостоятельном этносе, основных компонентах его культуры, а также призыв к изучению его с целью создания национальной культуры> «органически согласующейся с требованиями народной жизни» [164, с. 29]. Политическая программа Д. Боровика была ограничена требованием создания славянской федерации «путем мирным без катастроф» [164, с. 25].

Умеренной политической программе Д. Боровика было противопоставлено левонародническое требование «Щирого белоруса» придать движению в Беларуси освободительный революционный характер, солидарный с задачами «Народной воли» [164, с. 53]. Этому подходу к организации движения, органичному сочетанию национальный и социальных задач были посвящены два номера журнала «Гомон». Его авторы поднялись до теоретического осмысления этих проблем и нашли правильное, в тех исторических условиях, решение. «Мы, белорусы, — писали они, — так как мы должны бороться во имя местных интересов белорусского народа и федеративной автономии страны, мы, революционеры, потому что разделяем программу народной воли и считаем необходимым принять участие в этой борьбе, мы, социалисты, потому что нашей главной целью является экономическое улучшение страны на началах научного социализма» [164 с. 120]. Заслугой белорусских революционных народников было не только то, что они впервые определенно и конкретно объявили о существовании самостоятельного белорусского этноса и своей принадлежности к нему, но сформулировали развернутую политическую программу, т. е. достигли достаточно высокого уровня развития национальной идеологии. Характерно также, что они считали возможным добиться социальной и национальной справедливости только в результате свержения самодержавия в союзе со всеми народами России и создания федеративного государства. Р. Радзик, подробно анализируя историю появления и содержания публицистики белорусских народников, отмечает, что опубликована она была в Петербурге и на русском языке. В этом, на наш взгляд, нет ничего удивительного. Петербург сыграл важную роль не только в развитии белорусского, но и многих других национальных движений, например латышского. Этому способствовали относительно более благоприятные политические условия и, что самое главное, наличие студенческой социальной среды, наиболее подходящей для генерирования национальных идей и отсутствовавшей в Беларуси. Что же касается русского языка публицистики, то иноя-зычие было типичной чертой большого количества национальных движений этой эпохи. А. Плаканс отмечает, что, например, в 1870-1880-х гг. полемика между активистами младо-латышского движения часто велась на русском или немецком языках, а ведущий латышский композитор второй половины XIX в. Й. Ви-толс по его собственному признанию вообще плохо знал латышский язык [378, с. 224, 233]. К этому необходимо добавить, что белорусские народники довольно хорошо владели белорусским языком, о чем свидетельствуют отдельные фрагменты на страницах журнала «Гомон» [ 164, с. 114].

Особый интерес, естественно, вызывают личности издателей журнала «Гомон» А. Марченко и X. Ратнера. На наш взгляд, социальное происхождение А. Марченко (из семьи крестьянина-вольноотпущенника) глубоко симптоматично. Трудно сказать, был ли он первым крестьянином-белорусом, обучавшимся в университете, но хорошо известно, что первый латыш, закончивший Дерптский университет, К. Безбардис стал одним из лидеров национального дьижения (его пророссийского течения) [401, с. 130]. Не менее интересно наличие у истоков белорусского политического национализма фигуры еврея X. Ратнера. Его участие, по-видимому, не ограничивалось только организацией нелегальной типографии. Содержание «Гомона» не только отличалось сочувственным отношением к евреям, но подчеркиванием того, что «беднейшая часть еврейства нигде так не сошлась с народом, как в Белоруссии: евреи не только усвоили здесь некоторые народные обычаи и предрассудки, но даже нередки случаи единодушной борьбы этой части с белорусами же против евреев же богачей и панов ...» [164, с. 111]. Отметим, что участие евреев в национальных движениях народов Центрально-Восточной Европы не является чем-то необычным. Так, например, в конце XIX в., по мере того как украинское движение стало набирать силу, в нем появляются такие евреи-украинофилы, как А. Марголин, И. Гермайзе, М. Гехтер и др. [38, с. 65], несмотря на то, что традиционно взаимоотношения между украинцами и евреями были более конфликтными, чем между белорусами и евреями. Однако, даже несмотря на это обстоятельство, участие X. Ратнера в разработке наиболее раннего из ныне известных документальных свидетельств белорусской национальной идеологии, представляет, на наш взгляд, явление уникальное.

Необходимо также подчеркнуть, что белорусская национальная идеология была создана, судя по всему, уроженцами восточной части Беларуси. Р. Радзик, правда, приводит точку зрения В. Йодко-Наркевича относительно того, что «редакторами его ("Гомона") были молодые поляки» [379, с. 252]. На наш взгляд, содержание «Гомона» едва ли об этом свидетельствует. Впрочем, и сам Р. Радзик отмечает, что подходить к утш'рждоиию Н. Йод ко-Наркевича нужно с осторожностью.

Еще один интересный момент — в публицистике можно встретить многочисленные ссылки на национальные движения других народов как примеры для подражания белорусами. В частности, в послании Д. Боровика примерами «согласия деятельности интеллигенции главным чертам народного характера» приводится русская, украинская, польская, финская культура, а латыши и эстонцы названы «российскими ирландцами» [164, с. 25]. В первом номере «Гомона» необходимость национального пробуждения обосновывается тем, что «проснувшаяся народность не даст себя в обиду и не позволит безнаказанно давить себя сильнейшим, примеры чего в настоящее время мы встречаем повсюду (например, среди славянских народностей Австрии и т. п.)» [164, с. 25].

Группа белорусских народников, объединившаяся вокруг журнала «Гомон», просуществовала относительно недолго, ее пропагандистская деятельность была ориентирована преимущественно на восприятие учащейся молодежи. Поэтому воздействие на формирование национального самосознания было ограниченным. Нельзя не согласиться с Р. Радзиком в том, что белорусские народники «не оставили за собой ни непосредственных преемников, ни значительных следов в сознании создателей белорускости предреволюционного периода двадцатого века» [370, с. 255]. Более того, достоянием белорусской историографии наследие белорусских народников по существу становится лишь в 1930-х гг.

Важным этапам в развитии национального движения стала обозначившаяся во второй половине 1880 — начале 1890-х гг. активность группы либеральной интеллигенции, связанной с изданием первой неофициальной газеты в Беларуси «Минский листок» (с 1886 г.) и историко-литературных альманахов — «Календарей Северо-Западного края» (1889-1893 гг.). В состав ее входили М. Довнар-Запольский (редактор «Календаря Северо-Западного края» 1889 и 1890 гг.), В. Завитневич, А. Слупский (редактор «Северо-Западного календаря» 1888 и 1892 гг.), Янка Лучина и др. Едва ли группа была каким-либо образом организована, имела четкие цели и задачи. Активность ее в целом соответствовала национальной программе Д. Боровика и была нацелена на популяризацию истории и культуры белорусов и пробуждение, таким образом, белорусской идентичности легальными средствами. Особое значение имели публикации на белорусском языке (кириллическим шрифтом) произведений Янки Лучины, Каруся Каганца, В. Дунина-Марцинкевича и т. д., что повлекло за собой замечания со стороны российской администрации [3, с. 85]. На страницах «Минского листка» впервые была напечатана поэма «Тарас на Парнасе» (1889). Таким образом, устанавливалась, по крайней мере, номинально, преемственность с предыдущими поколениями белорусских литераторов.