Чтение онлайн

Двоих воинов, Еврита и Аристодема, еще до сражения поразил недуг. Однако страдавший от глазной болезни, практически ослепший Еврит потребовал свои доспехи и велел илоту вести его на битву. Поскольку он почти ничего не видел, его в скором времени сразил противник. Что касается Аристодема, то он «потерял силы» (как сообщает Геродот, не уточняя, о телесных силах речь или о моральных) и остался на одре болезни, из-за чего пропустил сражение.

Помимо Еврита и Аристодема, в живых остался еще один из трехсот спартанцев — Пантит: во исполнение приказа он отправился гонцом в Фессалию. А сражение происходило, когда он отсутствовал, впрочем, спартанцы не сочли это за достаточно уважительную причину. И по возвращении в Лакедемон Пантита ожидали позор и хулы за то, что он не погиб, как остальные, геройской смертью на поле боя. Не вынеся этого, Пантит в конце концов повесился.

Подобное отношение к тем, кто не пал в бою, пускай и прискорбно само по себе, зато показывает, что весь спартанский народ теперь был всецело привержен войне и готов воевать. Но испытывают ли такую готовность афиняне — вот что тревожило предводителей Спарты. Персидский военачальник Мардоний хорошо понимал, насколько важна роль афинян и их флота в войне в целом, и изо всех сил старался отколоть их от антиперсидского союза. Пока его армия отсутствовала, некоторые афиняне зимой вернулись в разрушенный город и поселились на пепелищах своих бывших домов. К ним-то и отправил Мардоний своего эмиссара, царя Македонии Александра, рассудив про себя, что более подходящего человека ему не сыскать.

Мардоний поручил ему двойную миссию. Во-первых, Александру надлежало убедить афинян в мощи Персии, колоссальной и неодолимой. Во-вторых, выставить себя примером того, что ассимиляцию в Персидскую империю нельзя считать такой уж кошмарной участью. Персы — правители терпимые и покладистые, просто подчинитесь им на весьма разумных условиях, которые они предлагают, убеждал афинян Александр, и жизнь пойдет почти прежним чередом, разве что теперь афиняне больше не смогут совершать разбойные набеги на Малую Азию и в целом нарушать покой народов, населяющих берега Эгейского моря.

Спартанцы немедленно отправили в Афины собственных эмиссаров. Те заявили, что это афиняне своими пиратскими замашками ввергли Элладу в теперешние неприятности и, мало того, втянули в них ни в чем не повинную Спарту. И раз спартанцы, заметьте, ничем не спровоцировавшие войну, сейчас исполнились решимости воевать до победного, то пускай и афиняне докажут, что готовы довести до конца дело, которое начали. В качестве стимула спартанцы сообщили, что готовы предоставить кров и пищу женщинам, детям и всему мирному населению Афин на то время, пока длится война.

Александр получил у афинян от ворот поворот, но своей угрозой отступничества афиняне поставили себя в положение, позволяющее им диктовать стратегию остальной Элладе. В Спарте преобладали те взгляды, что грекам следует понадежнее окопаться на Пелопоннесе и предоставить персам самим напасть на них. Афинян такой вариант категорически не устраивал, и ситуация на несколько месяцев зашла в тупик. Спартанцы клялись, что готовы освободить Афины от персов, однако на деле виртуозно проводили политику бездействия. В конце концов возмущенные тем, что спартанская армия не выступает в поход, а только знай себе укрепляет Истм (Коринфский перешеек), Афины прислали в Спарту посольство с длинным перечнем укоров и попреков. Послы справедливо указывали, что пригодный для военного похода сезон заканчивается: на дворе уже август, а спартанцы так и не выступили против персов.

Даже получив открытый ультиматум афинян, эфоры продолжали колебаться. Они пообещали афинским послам, что ответят завтра, но потом отложили свой ответ на день, а потом еще на один. Таким манером эфоры тянули время добрых две недели, и под конец рассерженные проволочкой афиняне объявили, что готовы отказаться от своей посольской миссии.

И тогда некто Хилей из Тегеи указал эфорам на один неприятный факт, которого те не желали замечать. Стоит афинянам привести в исполнение свою угрозу и действительно вступить в союз с Персией, как мало того, что афинский флот перестанет защищать Пелопоннес от вторжения персов, так те же самые афинские триремы, которые сейчас стоят на страже безопасности спартанцев, еще и возглавят атаку на Спарту. И чего будет стоить выстроенная поперек Истма оборонительная стена, если персы смогут высадиться в любой точке побережья, где пожелают. Аргумент прозвучал очень убедительно — настолько, что, когда афинские послы на следующий день явились сказать эфорам последнее прощай, им сообщили, что пятитысячная спартанская армия еще накануне ночью выступила в поход против чужеземцев. Своим ультиматумом афиняне все-таки вывели блефующих спартанцев на чистую воду, и теперь решающему сражению в войне против персов предстояло состояться на севере.

За отсутствием других источников ход вышеописанных событий мы позаимствуем у Геродота, а тот, как мы помним, обращался к афинской аудитории, не питавшей особых симпатий к Спарте. Более расположенный к ней автор мог бы утверждать, что она никогда не изменяла своему намерению воевать за Аттику, раз дала слово. В конце концов, спартанцы слишком дорожили своими обещаниями, чтобы ими разбрасываться.

В таком ракурсе лихорадочное строительство стены на Истме приобретает больший смысл. Это позволяет допустить, что осмотрительные спартанцы предвидели и такой сценарий, когда будут вынуждены воевать на севере, потерпят поражение и снова отступят на Пелопоннес. Поскольку битва на суше не нанесет урона флоту, стена послужит гарантией, что прибежище греков останется под надежной защитой все то время, пока союзники будут перегруппировывать силы для следующей попытки изгнать персов. Если не достроить стену до того, как спартанцы выступят на север, это может обернуться катастрофой: потерпи спартанцы поражение, преследующие их войска персов хлынут через Истм, минуя Коринф, напрямую в Арголиду. А Аргос тут же и даже со всем удовольствием сдастся персам, после чего для Греции все будет кончено. При таком взгляде на ситуацию действия спартанских эфоров приобретают новый смысл: они не просто так тянули время, а пытались дипломатическими средствами сдерживать ребяческое нетерпение афинян до того момента, пока все стратегические составляющие не займут положенных им мест и не обезопасят продвижение на север. По окончании работ на стене спартанское войско в любом случае выступило бы на север, с афинским ли ультиматумом или без оного.

Нам никогда не узнать, как на самом деле все происходило, однако неоспорим тот факт, что спартанцы в конце концов сдержали обещание и выступили на север, чтобы воевать с Мардонием за освобождение Греции.

Разумеется, Спарта не собиралась биться с персами в одиночку. Пятитысячное войско спартиатов сопровождали такая же группа периэков и (как сообщает Геродот) порядка 35 тысяч илотов, так что общая численность армии Лакедемона составляла 45 тысяч человек. (Так и остается неизвестным, предназначались ли илоты как вспомогательные войска, в качестве резерва, или спартанцы намеренно забрали с собой в дальний поход самых опасных, чтобы те не могли взбунтовать Мессению и все время оставались бы на виду. Важно отметить также, что, согласно выведенному спартанцами эмпирическому правилу, каждый гоплит должен быть готов положить восьмерых илотов, — и примерно такая пропорция соблюдалась в шагавшей на север спартанской армии.)

К спартанским силам афиняне выставили 8000 своих гоплитов, а также небольшую группу лучников. С афинянами шли и платейцы, малые числом, но полные угрюмой решимости свести давние счеты с персидским колоссом. Коринф выставил 5000 гоплитов, а многие малые города — свои небольшие формирования численностью менее тысячи воинов. По примеру лакедемонской армии другие гоплитские войска тоже шли в сопровождении иррегулярной легкой пехоты. Правда, не чуждые снобизма греческие историки считали, что только гоплиты имеют реальное военное значение.

В соответствии с этой логикой греки высокомерно пренебрегали собственными силами легкой пехоты, зато педантично учитывали каждого персидского воина (и не исключено, что некоторых посчитали дважды), и потому численное превосходство остававшейся в Греции персидской армии, скорее всего, относится к области фантазий. Согласно современным оценкам, греческая армия насчитывала от 80 до 100 тысяч воинов, причем треть составляли гоплиты. На тот момент это было самое многочисленное войско из когда-либо собиравшихся эллинами и, вероятно, равное по численности персидскому, которое Геродот (пере)оценивал в 300 тысяч воинов, а историк Диодор Сицилийский позже и вовсе раздул до полумиллиона, причислив к нему чуть ли не все мужское население покоренных персами греческих полисов, включая фиванцев и фессалийцев.