Чтение онлайн

... резко открыла глаза, и не закричала уже наяву сразу только потому, что не поняла — это продолжается сон, или уже что-то похуже.

От окна до противоположной стены протянулась лунная дорожка, мерцающая мертвым, синим светом. В этом торжественном сиянии около печки светилась отголоском луны фигура в белом. Белым было длинное, кажется, старинное платье с открытыми плечами. Белой была легкая, ажурная шляпка с короткой светлой вуалью. Белыми были перчатки, облегающие руки дамы до локтя и, наверное, даже выше — кожа была настолько снежной, что спросонья Лив не могла определить, где заканчивается перчатка и начинается молочной белизны рука.

Дама казалась совершенно прозрачной в момент, когда Оливия открыла глаза. За несколько секунд ужаса — моментально засахарившегося и повисшего в комнате колкими кристаллами, — так вот, за эти несколько мгновений та, что была в белом, вместе с внезапным кошмаром уплотнилась, потеряла зыбкость и непрочность. Уже явно женщина средних лет стояла у печки. Несколько костлявая и напыщенная, в странной для обстановки одежде, но все же — живая и вполне материальная. Она неодобрительно, но с достоинством покачала головой, погрозила Лив пальцем в белой перчатке, указала им же на печку, судя по всему, остывшую, встала на носочки (из-под кружевного подола мелькнули пряжки бальных туфель — большие, блестящие) и ловко задвинула чумазую вьюшку между печкой и потолком.

Затем эта странная ночная посетительница опять укоризненно покачала головой, и все тем же жестом указала на так и не разобранную стопку белья, и Лив сразу поняла, что Дама очень не одобряет её разгильдяйский способ решать бытовые проблемы. Сквозь первобытный ужас и в то же время осознание нереальности происходящего Лив стало неловко от моветонности своего поведения. Но не успела она устыдиться окончательно, как Дама опять стала терять очертания, становилась зыбкой, и то ли исчезла, то ли изящно выскользнула из комнаты.

Дверь хлопнула.

Лив заорала.

Через минуту на пороге возник Савва — взлохмаченный, ошалевший, в каком-то диком вывернутом шерстью наружу дублёном полушубке, из-под неровного растрёпанного подола торчали голые ноги в калошах. Увидев парня, Лив оборвала свой дикий крик, уже переходящий на уровень ультразвука. Савва щёлкнул выключателем, притаившемся где-то наверху у порога, бестолково и вопросительно уставился на девушку в тусклом, но все же привычном свете лампочки.

— И? — наконец-то спросил он.

— Тут только что кто-то был, — Лив всхлипнула, получилось хрипло, видимо, она только что сорвала голос. — Такая женщина... В белом.

Воцарилась странная значительная пауза, затем Савва виновато хмыкнул и очень неуверенно произнёс:

— Тут никого, кроме нас, не может быть. Пешком не доберёшься, а чтобы кто-нибудь подъезжал, такого я не слышал.

Его голос звучал фальшиво. Лив икнула.

— Она, может, наверх ушла. Она, может... А-а-а... Она, может, сейчас в спальне.

Савва, который, очевидно, уже сориентировался в ситуации, придал голосу большей убедительности:

— Тут слышимость прекрасная. Если кто-то был наверху, он бы выдал себя. Топотом, скрипом, шорохом, но выдал.

— Тогда, — Лив захрипела, — это могло быть привидение. Она, эта женщина, была в старинном, кажется, бальном платье. И вся такая... Белая Дама, вот. Я четко видела.

— Старинное привидение? — неестественность ещё слышалась в голосе Саввы, но он становился всё увереннее и убедительней.

Лив кивнула.

— В бальном платье? — переспросил он ещё раз и засмеялся. — Оливка, наш посёлок появился среди глухой тайги только в шестидесятых годах прошлого века. Привидение могло появиться, скорее всего, в образе колхозницы с серпом и молотом. Или невинно убиенной комсомолки. В красной косынке.

Он ещё пытался шутить, с раздражением и некоторым удивлением отметила про себя Лив. Ну, надо же... Слава не унимался:

— А что? У нас, кстати, и легенда подходящая имеется. Хочешь, расскажу?

— Заткнись, — грубо оборвала его Лив. Голос у неё, действительно, стал хриплым, она всё-таки сорвала его, и теперь звучала весомо и основательно. «Как у портового грузчика», — подумала она.

Савва не очень-то обиделся. Но страшную легенду рассказывать не рискнул.

— У тебя, наверное, температура, — озабоченно сказал он. — Тебе мерещатся всякие ненастоящие люди. То Алексеич какой-то, то Дама... У меня таблетки от жара в управлении остались. Подожди, сейчас принесу. И градусник.

Лив соскочила с дивана и захрипела:

— Не надо! Пожалуйста, не уходи! Не буду больше говорить об этом. Алексеича сама поищу утром. Хотя... наверняка с ним что-то случилось. Он отошел в лес от машины, и с ним что-то случилось... Дама эта мне приснилась. Правда, она мне точно приснилась... Только не уходи, а?

Она умоляюще посмотрела на Савву. Тот немного подумал и тяжело вздохнул:

— Это неправильно, но... Ладно.

Лив подскочила к нему, радостно схватила за рукав жуткой вывернутой дублёнки:

— Да, да, в этом нет ничего неприличного. И печку... Давай печку опять затопим. А то... холодно.

Она только сейчас, придя в себя, поняла, что избу, действительно, выстудило, и влажно—темная простуженность леса, маячившего в окне, забиралась под одежду, и ещё глубже — под кожу, превращая в холодный ломкий хрусталь все внутренние органы. Лив начала бить дрожь, то ли от пережитого, то ли замороженные сердце и легкие уже стучали друг о друга, словно праздничные бокалы с ледяным шампанским.

— Хорошо, хорошо, — Савва попытался отцепить ее пальцы, крепко впившиеся в мохнатый рукав невиданного зверя. — Мне только одеться нужно. Я скоро.

— Нет, — прохрипела Лив, с таким отчаяньем, словно решался вопрос жизни и смерти. Это было выше её сил — остаться сейчас одной в этом, ставшем жутком, доме. — Я с тобой.

Она, вцепившись одной рукой в Савву, другой судорожно и неудобно стала натягивать ботинок на замерзшую ногу. Парень попытался выйти за дверь, но потащил за собой Лив, ботинок и ковровую дорожку, за которую ботинок зацепился каблуком. Вся эта халабуда поехала на выход, но недолго, потому как Савва сразу же проникся сутью проблемы, и застыл на месте.

Лив хлопнулась со всего маха на внезапно остановившуюся дорожку с распятыми в сторону и Саввы, и ботинка руками. Ботиночная рука выглядела особенно унизительно. Тут она словно увидела себя со стороны Это она, Оливия Матвеева, краса и гордость курса, подающий надежды инспектор, валяется нараскоряку в деревенской избе, умоляя какого-то глубоко провинциального увальня не покидать её. Лив не торопясь, с достоинством поднялась с пола и королевским голосом, за которым скрывалась неловкость, произнёсла: