Чтение онлайн

Как-то, в один из своих обычных рабочих дней, Андрей был приглашен бароном во флигель, где цыгане наиболее часто чаевничали небольшим числом душ, т.к. это строение было сравнительно небольшим, но зато уютным.

Поводом приглашения было сообщение Марца о том, что он вскоре уедет до конца месяца в Москву, и поэтому, сделав необходимый запас продуктов, барон распорядился передать всю ответственность по его "обители" Голубенко, зная его честность и добросовестность и еще потому, что, как выразился главный Рома, – "у этого еврея и муха не пролетит незамеченной". Большая связка самых разнообразных ключей от всех хранилищ дома была передана лично в руки святого.

Но Андрея сильно удручал вопрос оружия. Еще вначале своего приезда он видел небрежное хранение ружья хозяином и еще тогда Голубенко удивленно предупреждал Марца, говоря:

— Разве можно так бросать ружье без присмотра, у тебя же куча детей?! Не дай Бог, но может беда случиться, не зря говорится, что и "палка один раз в году стреляет". Но тот только махал рукой и легкомысленно говорил:

— Оно не заряжено, но должно быть всегда готово, т.к. на меня уже дважды был налет с грабежом. Малые дети никогда не трогают его, а большие обращаться с ним умеют.

И вот теперь, когда назревал отъезд хозяина, Голубенко насторожился, понимая какая нежелательная гора хлопот ложится на его плечи.

— Марц, ты же знаешь, что я к оружию имею, как христианин, самое отрицательное отношение и не воспользуюсь им даже тогда, когда меня убивать будут. Какая с меня охрана? К тому же, я снова тебя прошу: убери эту двустволку, — Андрей указал рукой на стоящее в углу двуствольное ружье, над которым висела старая икона, крепко усиженная мухами и как бы поддерживаемая паутиной, шатром растянувшейся над ней во всем углу.

Но барон был совершенно спокоен.

— Ты за это не отвечаешь. А, что до ружья – я снова тебе в который раз говорю, что мои дети умеют обращаться с оружием. Отойди на 30 метров, поставь себе яблоко на лысину и любой сын и любая дочь моя не промахнутся по нем, оставив твою голову невредимой. Это уже проверено. Не переживай. Это не твоя забота. За охрану отвечает Ипан. Он знает, где находятся патроны. Твоя забота должна быть об одном, чтоб Настя не таскала [4] вещи и продукты домой, чтобы мои дети были сыты и, если жену Ипана придется отправлять в роддом (она готовилась стать матерью), чтобы ты вызвал скорую помощь. А в целом – быстрее заканчивайте ремонт, все равно красота бесконечна, сколько ее ни делай. Не хотелось Андрею взваливать на себя эту непредвиденную обузу [5] , но выбора не было, иначе нужно было бы остановить работу на две-три недели, а это нарушало все дальнейшие планы.

К вечеру того дня барон созвал своих друзей, соседей, родственников; приехали именитые цыгане других районов и городов, которые должны были ехать вместе с Марцем в Москву. Главный Рома захотел на дорогу повеселиться. Весь двор буквально кишел, как морские волны в бурю – сколько движений, шума, крика, восторгов, смеха!

От пестроты разноцветной одежды рябило в глазах. Запах разных духов и влияние разных духов смогом [6] висели над этой дикой толпой, упояющей себя исчадьем ада. Каждый из ромалэ хотел как-то выделиться из всех, показать, на что он горазд.

Старый Липован, известный своей силой, удерживающий на скаку лошадей, демонстрировал среди молодых цыган свои руки-клещи. Уже третья подкова, разогнутая как сдобный бублик, летела за ворота дома под радостный дружный возглас собравшихся.

Палюля, молодой чявалэ, тоже попытался это сделать, но сколько ни краснел, сколько ни дрожали руки его, но четвертая подкова ничуть не поддавалась.

— Та шо ты так надувся, дывысь пуп ужэ розвязуеця! – выкрикнул из толпы зевак Борис, худой высокий цыган с никогда не исчезающей улыбкой.

Раздался взрыв хохота, мышцы Палюли расслабились и он с гневом бросил подкову наземь.

Но особенно цыган захватывал риск, сопряженный со смертельными трюками. Антон, хмурый, малоподвижный рома, вывел среди толпы своего сына лет 14-15 (бесстрашного юнца!), который положив руку на дверь сарая и раскрыв веером пальцы, ждал, когда с отмеренных 5 шагов отец будет бросать ножи. Толпа замерла. Наступила тишина, когда казалось можно было слышать даже стук сердца... В 20 секунд 4 ножа торчали между пальцев юноши!

Писклявый крик Насти, приглашавшей к столам, отрезвил обстановку, словно ведро воды, вылитое на костер. Ромалэ усаживались за столы, увлекая за собой детей. Соседи из русских стояли особняком вдоль забора, стеснительно переминаясь с ноги на ногу.

— Сидайтэ, дороги сусиды [7] , ны стисняйтэсь, будьтэ як дома, – приглашала Румида.

Какая-то из цыганок, усаживаясь, не уважила своего мужа. Рома за волосы вытянул ее из-за стола на середину свободной площадки двора и, при всех собравшихся, наотмашь ударил в лицо. Брызнула кровь. Женщина, взвизгнув и ухватившись руками за лицо, согнулась. Цыган с силой ударил ее ногой и, уже валяющуюся в пыли, бил коротким кнутом, извлеченным из-за голенища сапога. Все молча смотрели. Для них это было обычное явление, как бы говорящее: заслужила – получи!

Андрей Голубенко, услышав визг женщины, кинулся к Марцу, прося его вступиться за нее, но барон, резко отстранив его рукой, сказал:

— Ны лизь ны в свое дило! Цэ наша романо джиибэн [8] .

Но все-таки крикнул:

— Харош [9] , Роман! Гастроли спортыш!

Роман остановился, спрятал кнут и, направившись к столу, как будто ничего и не было, сказал:

— Ничего, гастроли не испортим. Синяки выведет, намазюкается, еще пригоже [10] станет.

Кто-то из сидящих за столом запел. В минуту песня, подхваченная собравшимися, плачущим напевом неслась далеко за пределами двора.

Некоторое время ромалэ с упоением рассиживали за столом, уничтожая его "достопримечательности", отбрасывая куда попало обглоданные кости и пустые бутылки. Настя, собрав ворох посуды, направлялась во флигель. Барон, остановив ее и забрав хрупкую ношу прислуги, поднял над головой.

— Ромалэ, на щастя, на дорогу! В один момент посуда со звоном и грохотом осколками запрыгала по земле.

— Благословы нас, Дэвла! [11]

Но в это время во двор вошла богеми, читающая линии рук и обладавшая "даром" прорицания. Она шла наперерез толпы, отталкивая от себя грязными лохмотьями и загадочно холодными, неподвижными глазами – одним из "инструментов колдовства" этой смуглолицей, прокуренной, одержимой нечистым духом цыганки.