Евангелие лжецов
Шрифт:
«Мы бы могли продать», не успокоился он, «и накормить бедных».
«Ты думаешь, что я буду с тобой очень долгое время?» спросил Иехошуа. «Когда Бог обратит в прах весь мир, кто-то вспомнит о том, что какое-то масло пролили здесь на землю?»
И Иехуда закачал головой.
И Иехошуа добавил: «Если не видишь ты, как я могу сделать, чтобы понял ты».
Он шел позади группы, когда вышли они из Бетании, притворившись усталым, и бормотал он сам с собой, и слова из его рта учащали сердцебиение.
Он сказал вслух неровностям желтых холмов и низким кустам: «Все может быть оправдано таким образом».
И вновь произнес. Другими словами: «Если мир придет к своему концу, то как узнаем мы, что правильно и что неправильно?»
Он подумал о многих вопросах, которых задал бы учителю. А если бы женщина выбросила ящик специй в океан ради Иехошуа? А если бы она порезала себя лезвиями, как делают моабиты? А если бы она принесла в жертву свое дитя? Сколько выброшенного богатства, себя, жизни потребовалось бы для того, чтобы воскликнул он: «Хватит! Слишком много!»
В своем сознании он вопрошал его: «Сколько понадобится тебе? Разве не получил ты уже достаточно почета и уважения?»
Не нашел он в себе сил высказать это вслух.
Той ночью он был молчалив.
Иехошуа сказал: «Мы покинули Бетанию, а вонь того аромата все еще в твоей голове, Иехуда».
А он подумал: как смеешь ты знать меня так хорошо? Как смеешь ты натравливать меня на самого себя?
Но ничего не ответил.
В те дни он вновь увиделся с Калидорусом. Тот собирался покинуть их лагерь, и его рабы крепили ящики к повозке и готовили мягкое сиденье для долгой дороги.
«Ну», спросил Калидорус, «как идут поиски путей переворачивания небес с землей?»
Иехуда сказал: «Люди, кто предсказывают будущее по брошенным костям, говорят, что Иехошуа станет царем до Нового Года».
Калидорус полуулыбнулся.
«Станет он хорошим правителем, как ты думаешь? Установит надлежащие налоги и успешно проведет торговые переговоры с Римом, и поведет свои войска на север, чтобы защититься от нападений?»
Иехуда покачал головой.
«Человек, за кем пошел я, не хотел стать царем».
«Ты знаешь, я верю, что то же самое сказал Кесарь, когда взял власть. Кажется, это происходит с каждым. В это время особой необходимости, говорят они, я должен взять больше власти, чем обычно, и она будет возвращена людям в свое время. Каким-то образом, это время всегда остается временем особой необходимости. Черезвычайно удивительно, какой соблазнительной может оказаться корона».
Иехуда хмуро посмотрел на него. Калидорус был богатым римлянином, а потому — более могущественным, чем кто-либо из всех знакомых Иехуды.
«Почему ты здесь, Калидорус? Здесь, в Иудее, я хочу сказать. Зачем здесь?»
Калидорус пожал плечами. «Мне нравится климат. Из-за осенних дождей в Риме взвоешь. Большинство моей торговли идет отсюда. Бывают интересные люди, А Рим не…» Он замолчал, сжав губы. «Мне бы хотелось говорить то, что я думаю, Иехуда. Когда-то это было основанием для создания Рима, как говорят, а теперь каждого противостоящего Кесарю шпионы быстро находят „замышляющим измену“ и, как становится очевидным», он засмеялся, «наши поэты удаляются в ссылку за дерзкие стихи. Я могу говорить здесь более открыто, чем я смог бы в Риме. Здесь я никому не угрожаю».
Иехуда заморгал глазами.
«Даже римский гражданин? Даже ты должен считаться с этим?»
«Даже я, Иехуда, являюсь подданым Тибериуса Кесаря, человека со всей возможной властью в мире, и у которого нет никакой идеи, на что потратить ее».
«А если ты замыслишь заговор против него», спросил неожиданно смело Иехуда, «ты смог бы пойти на такое?»
Калидорус резко взглянул на него.
«Никому нельзя говорить, что он — бог, пока он жив», наконец произнес он. «Не помогает доброму мышлению».
Теперь он понимает, что изменилось его сознание. Он поставил себя выше других, потому что никогда не садился в круг, прося о благословении, горя желанием сесть по правую руку учителя. Но замечал он то, кто сидел где. Его глаза постоянно искали тех, на кого устремлялись благосклонные взгляды, кого тут же выделял своим одобрением.
Он попытался вновь, вечером, когда другие заснули. Он всегда спал некрепко и недолго. Иехошуа, похоже, совсем не спал в те дни. Он нашел его, сидящим у раскаленных углей костра: раздувал их и возвращал их к жизни, зажигая прут от прута, передавая веткой к ветке.
Он попросил: «Объясни мне».
Иехошуа пожал плечами. «Сосуд уже был разбит. Что бы я смог сделать? Лишь пристыдить ее».
«Ты мог бы остановить ее».
«Возможно».
«Ты мог бы сказать слова против ее поступка. Чтобы никто не сделал так еще раз. Теперь другие придут с такой же идеей».
«И если придут, то в чем тут вред?»
Иехуду охватило ощущение, словно змея пробиралась к его горлу, затыкая дыхание. Он подумал: это демон. Во мне — демон, и мой друг не видит этого и не может выгнать его наружу.
«Вред», начал он. И остановился. И подумал.
«Мы здесь не ради твоей славы», наконец закончил он.
И Иехошуа улыбнулся.
А Иехуда сказал: «Мы здесь не прославляем ТЕБЯ. Не твое имя, а имя Бога. Не твои слова, а слова Бога. Не тебя, и никого из нас. А что-то большее, чем мы. Бедных, увечных, потерянных. Помочь им, а не делать из тебя маленького бога. Идола».
Впервые он задумался об этом. Мысли не пришли, пока он не стал говорить. Он задыхался, сердце забилось быстро и громко в его ушах, заболела грудь.
«Ты завидуешь?» спросил Иехошуа.
У них был разговор об этом ранее. И Иехуда признался в своей зависти добровольно и почувствовал после того радостное облегчение. Он хотел бы согласиться и упасть в объятия друга, и снова стать свободным от всего.
Он медленно покачал головой.
«Это не потому, что я хочу твоего», сказал он, «а потому, что ты используешь свое неправильно».
И Иехошуа пожал плечами и ответил: «Что мое, на то есть право мое пользоваться, как хозяин приказывает слугам своим делать одно и оставить в покое другое».