Евангелие лжецов
Шрифт:
«Так и с любовью тех, кто следуют за тобой? Мы тоже принадлежим тебе?»
Иехошуа взглянул на него: темно-коричневые глаза, чистые, ясные.
«Только если ты этого захочешь, друг мой дорогой».
Был ли в этом приказ? Желание? Предложение? Или просто понимание двух старых друзей друг друга? Путь наружу всегда прост. Нужна лишь смелость.
Потерять веру сродни обретению веры. Та же самая радость, тот же самый ужас, то же самое уничтожение себя в экстазе понимания. Тот же самый страх, который пройдет, и та же самая дикая надежда, которая на этот раз не пройдет. Придется потерять веру много раз прежде, чем потеряешь веру в саму веру.
Иехуда ушел из лагеря перед рассветом. Он ликовал. Небо простерлось над головой. Огромная луна клонилась к горизонту, звезды веселились в их черном море. Они превратили камни холмов Иерусалема в серебро, в опал и в кости. Воздух был чист и прохладен, подобно колодезной воде, и весь дом Израиля спал сладким предрассветным сном с мягким дыханием и кротко обнимающими руками. Он ощутил, как мир зашевелился под подошвами его обуви, когда выбрал он свой путь по каменистой стороне холма вниз к городу, еле заметным толчком, потому что вся земля была с ним, настаивая и подталкивая его. Ночь была благая. Бог, и знал он о том, смотрел на него и улыбался ему.
Это же Бог удержал других последователей громко спящими, когда ушел он, и Бог сделал ночь безоблачной, луну яркой, чтобы он нашел свой путь. Бог коснулся его головы прохладной спокойной дланью и сказал тихо ему в ухо, чтобы никто не услышал: «Пришло время, сын мой, время для того, чтобы наступил конец».
Он прибыл в Храм, когда крохотный кусочек рассвета начинал пробираться к небу. Будто Бог окунул свой большой палец в ярко-желтую пыльцу и провел им по краю тонкого пергамента мира. Этот день будет особым.
Во внутреннем дворе спали люди, их головы покоились на полных заплечных мешках, а продавцы жертв — под своими столами, и только священники уже занимались своим делом. Они очищали от старого пепла священные кострища прошлого дня и мыли ступени и плиты. Каждое утро и каждый вечер — ягненок. Они скоро принесут первую жертву. Как же можно было представить себе, что все их дела могли бы переменить этот неизменный порядок вещей?
Внезапно он ощутил себя ребенком, играющим сейчас в какую-то игру. О чем они думали, когда представляли себе будущие действия? Разобрать великий Храм по камню? Победить римскую армию? Поменять традиции, переданные нам Моисеем? Думали ли они о том, чтобы занять место Бога?
Словно ребенок, вернувшийся из игры, словно кающийся грешник начавший молиться, словно слуга повинующийся хозяину, Иехуда тихо переговорил с одним из священников. Тот был человеком в возрасте шестидесяти лет, с окладистой седой бородой — будто отец для Иехуды.
Иехуда сказал: «Я пришел, потому что знаю, что вы ищете Иехошуа из Натзарета».
Священник тяжело кивнул головой.
«Я знаю, где он», продолжил Иехуда. «Я могу отвести к нему».
Священник вновь кивнул, три раза, и произнес: «Пойдем со мной».
И по дороге к дому Первосвященника Каиафаса Иехуда сказал Богу: «Я вернулся к тебе. Прости меня за мое отсутствие».
И Бог, Отец любящий, ответил: «Добро пожаловать в дом мой, сын мой возлюбленный».
Каиафас оказался шумным человеком и, неожиданно, радостно-приветливым. Моложавый для своих лет. Он завертел своей небольшой головой и сказал: «Я думаю, что у нас есть достаточно влияния на Префекта, и если твой друг признает свои злодеяния и объявит о своих непритязаниях на трон, ему достанется не больше, чем несколько ударов кнутом. Мы все немного беспокоились до этого».
А Иехуда подумал: это мы были такими? Пока мы представляли себе, что сможем изменить мир, эти люди высоких кругов держали нас за надоедливых детей с камнями и тупыми стрелами? И еще подумал: на самом деле? Людей казнили за гораздо меньшее.
Каиафас тут же занялся рассылкой посыльных к солдатам и к Префекту. Иехуде более ничего не оставалось делать. Он тихо сел на каменную скамью в кабинете Каиафаса и почувствовал, как тяжелый вес был снят с его плеч. Наконец пришло облегчение от правильного порядка вещей. Притязаниям Иехошуа на трон был положен конец. Они могут вернуться к тому, чтобы разнести его слова, вместо того, чтобы отдавать все одному лишь человеку.
Солнце еще оставалось высоко в небе, когда Каиафас обратился к нему: «Не пришло ли время для тебя вернуться, как считаешь?»
Иехуда поморгал глазами. Да. Он и не подумал дальше того, чтобы выполнить святое дело на благо Бога. Да. Иехошуа заметит его отсутствие, спросит о нем. Ничего тревожного не произойдет, но он может оказаться в опасности, когда его друзья узнают о том, что сделал он. И вспомнил он безумную женщину с закатывающимися глазами, с алебастровым флаконом, в крови и хохочущую. Такие люди могут послать убийцу после того, как все случится. Спокойнее будет вернуться и притвориться удивленным вместе с другими, когда придут стражники.
«Мы придем завтра утром», пообещал Каиафас.
Показалось, что слишком долго для такого дела.
«А что, если мы уйдем из своего лагеря перед рассветом? Иехошуа иногда…» На самом деле иногда он говорил им, что Бог приказал им пойти. «Он иногда неожиданно уводит нас».
«Мы будем наблюдать за вами, — мягко сказал Каиафас. — Просто держись рядом с ним. Не покидай его. И мы придем и найдем вас».
Он увидел их, когда отправился назад по холму к лагерю. Они, как казалось, шли не в том же самом направлении. Иногда они появлялись навстречу ему, иногда — вдали, наблюдая за его ходом. Они были искусными и ловкими, и они наблюдали за тем, куда шел он и что делал.
Лагерь оставался там же. Таддаи встретил его поцелуями в щеки и дружеским ударом в плечо.
«Маттисяху сказал, что ты ушел к продажным женщинам», поведал он, и некоторые вокруг рассмеялись, не веря в подобное от Иехуды.
«Я ушел помолиться», ответил Иехуда, и все закивали головами.
Иехошуа разговаривал с какими-то женщинами под открытым настежь шатром и не увидел возвращения Иехуды, и не посмотрел на него с подозрением, и не спросил, где был. На верху гребня холма, за головой Таддаи, он разглядел еле заметные пятна людей, ожидающих его и Иехошуа.
Они вместе трапезничали той ночью, как это часто происходило. Шла лишь первая ночь Пейсаха, хотя — они отправились в Храм, купили агнца, принесли его в жертву, остатки взяли с собой для трапезы — ощущалось все гораздо значительнее. Много людей пришло в Иерусалем на праздники. Атмосфера была лихорадочной, и каждый хотел оказаться тем, кто предложит Иехошуа сказать слова, которые они все будут помнить, пока наполняются дыханием их тела. Они все были взволнованы, будто дети.
Шимон вопросил всех о том, что, может, Первосвященник захотел бы быть здесь, в этой комнате, с теми, кто по-настоящему остается верным Богу. Иехошуа нахмурился от его слов и промолчал. Нетан’ел съел свою часть пасхального ягненка и стал рассуждать о том, как богатые священники вроде Каиафаса и Аннаса, карманные друзья Рима, не понимают смысла жертвоприношения — некоторые люди ели мясо лишь той ночью, и многие нищие набьют свои животы едой до самого изнеможения. Он понадеялся, что Иехошуа вновь заговорит о нищих, близких к Богу, но Иехошуа только улыбнулся ему. Один из навязчивых поклонников прокричал, что придет Мессия, и Рим сам сгорит, словно обгоревшая плоть ягненка, и другие засмеялись и возрадовались.