Чтение онлайн

Едва ли это Марии нравилось, но, по-моему, и соблазнять учителя ей не приходило на ум. Возможно, она жаждала очищающей любви, возможно, более глубокой симпатии. Ведь женщины, тем паче блудницы, способны на идеальное чувство, встреться в жизни человек выдающийся, только беда тому, кто ответит взаимностью.

Подобные превратности судьбы испытал знаменитый Эпикур, чью запоздалую любовь высмеивала гетера Леонтия, откровенничая со своей приятельницей Ламнией:

"О, как меня измучил Эпикур, этот старый брюзга, вечно подозревающий меня во всех смертных грехах. Клянусь Афродитой, будь он самим Адонисом, все равно не смирилась бы с этим вшивцем и нытиком, к тому же щетиной оброс... Живи в Афинах одни только Эпикуры, всех променяла бы на одного Тимарха, на руку его, на один лишь ноготь на пальце руки. Слава Эпикура мне вовсе безразлична, дай же мне, о Деметра, Тимарха, ведь я так его хочу".

Иисус не знал греческого мудреца, не слышал о нем и его старческих любовных передрягах, не был философом, а служение свое понимал как нравоучительствование; Марии не мог наскучить хотя бы потому, что никогда и в помыслах не интересовался ею, впрочем, не исключаю, некие смутные желания и таились в сердце ее.

Возможно, встревоженная нечистым помыслом либо намеком на таковой, нуждаясь в очищении, она снизошла и до меня. Теперь на привалах мы располагались рядом, я частенько касался коленом ее колен, брал за руку, и даже, коли ничего не путаю, когда никто не видел, она позволяла иногда обнять себя.

И вдруг разом, когда возникла надобность уйти в Финикию, Мария ни за что не согласилась на мое присутствие в общине, более того, запретила и думать об этом, по обыкновению женщин, не объясняя причин, из чего неоспоримо вытекало, что я не стал для нее Тимархом.

Препираясь с нею, я уловил в глазах Марии не только гнев, но и презрение и при всем отсутствии любовного опыта все-таки понял: это поражение. Иной молокосос на моем месте устроил бы сцену ревности, в отчаянии молил дозволения отправиться с ними. К счастью, я не сделал ни того ни другого, не показал и виду, сколь болезненно переживаю ее отказ. Помог торговый опыт: самое время устраниться из дела, что не сулит никаких барышей. Некогда меня учили в сходных случаях: не сжигать за собой мостов, довольно лишь плюнуть трижды и украдкой растереть плевок, что я и учинил, решив покончить с Марией, Иисусом и всей братией.

11. Я удалился молча, провожаемый взглядом учителя - он не слышал нашего разговора, но все видел и, клянусь, понял, что произошло. Возможно, равви и пожалел меня, питая симпатию ко мне уже в ту пору, взаимностью я не ответил - малая толика обиды пала и на него.

Я чувствовал себя обманутым. В науке равви я не видел ничего для себя нового, не предугадывал (тогда!), к чему она приведет, считал возвещенную мораль вполне приемлемой, но вряд ли пригодной для повсеместного приятия. С Марией я признал бы пришествие царствия небесного, без нее и легионы серафимов не убедили бы меня в оном.

12. Удивительное дело: одно-единственное лоно, не желающее нас принять, вдруг становится целым миром с сонмом всех возможных божеств.

Многие полагают, безответная-де любовь стимулирует разум или пожирает его, иные же уверены: мужчина ищет в женщине собственное величие, а находит лишь унижение. К сожалению, подобные максимы не годятся на практике, даже когда прибегнешь к ним в самый трудный момент, а отказаться от ненависти и вовсе не помогут.

Я удалился, кощунствуя в душе, твердо порешив вычеркнуть из жизни все напоминающее об этой блуднице. Да что поделаешь: меня коснулась истинная любовь, дорогой друг, а посему и все решения были бесполезны.

Минуло несколько дней в бесплодных усилиях подавить чувство, наконец я повелел себе: сокрушайся, но оставайся господином своих страстей - и все горести обратил на невольного виновника несчастья. Не винил учителя, и все же не без причины усматривал в нем источник печалей и усиленно обдумывал, как бы его устранить. Предательства или преступления я чурался всегда, хотя цена и тому и другому не превышала цены вола, но даже тень подобной мысли не смутила моей души.

Мужчины в нашем роду искони подчиняли свои страсти жестокому расчету, ведь повсюду ведомо: труднее всего подавить жажду власти и жажду любви; именно поэтому наша родовая эмблема, червленый круглый щит, тисненный на пергаменте, ценится на вес золота во всем цивилизованном мире, где сыщется хотя бы один иудейский банкир. А где их нет? И посему, страдая от любовного недуга, но не поддаваясь отчаянию, упорно искал разумного способа вернуть Марию.

13. Лишь два пути, по здравом размышлении, могли привести к желанной цели: низвести властителя ее души, лишив его ореола избранности, до обычного смертного или обратить его влияние себе в выгоду. В такой последовательности и начал я действовать.

У любого, даже великого человека есть своя тайна, раскрой ее, и человек станет заурядным; коли повезет найти какую-нибудь слабинку и умело сыграть на ней - опять-таки великий станет малым. Геракла погубило безумие, Ахилла уязвимая пята, иудейский герой Самсон лишился сил, когда Далила обстригла ему волосы. Слабость Иисуса могла крыться в его прошлом - недаром он избегал отчих краев: верно, было что скрывать. Никто без серьезных поводов не отрекается (во всяком случае, у нас) от семьи и родичей. А община Иисусова всегда блуждала вдалеке от его родных мест, правда, отдаленных от озера более чем на двадцать римских миль, а с другой стороны, посуди сам, не столь уж дальних - коли есть желание побывать у своих.

Догадки нуждались в подтверждении на месте, и я не медля собрался в путь. Ныне не упомню название селеньица; люди довольствовались там одним колодезем, зато, конечно же, мы держали в местечке постоянного торгового агента, ведавшего скупкой и продажей разных товаров. После Иудейской войны от селеньица осталось всего несколько домов да тот самый колодезь, но недавно до меня доползли вести - местечко возродилось и вполне благоденствует.

14. Сбросив пенулу и дорожную суму, я снова стал прокуристом торгового дома и замешкался несколько, скрупулезно проверяя дела конторы. Наш агент вызнал о семействе Иисуса всю подноготную. Семейство не занималось ни землепашеством, ни торговлей. Братья Иисуса владели мизерным земельным наделом и перебивались огородничеством. Зерно покупали у нас в количествах, не заслуживающих упоминания.

Трое старших братьев, Иаков, Иосиф и Симон, и почти уже взрослые их внуки состоятельностью не отличались, ставили дома и амбары за поденную плату. Четвертый брат, именем Иуда, плотничал, держал мастерскую и преуспевал. Мать, старушка преклонных лет, но весьма бодрая, жила у Иуды.

Отец моего торгового агента хорошо помнил ее мужа Иосифа, сына Иакова. Иосифа прозвали Пантерой еще в пору войн с набатеями, в войске, где он сооружал стенобитные машины. Немощный Иосиф (здоровье подорвал бивачной жизнью и военными трудами) женился поздно. Вскорости после рождения младшего сына, Иисуса, почил пятидесяти восьми лет от роду. Простой воин, Иосиф плохо знал родное наречие, ибо четверть века провел в саперном корпусе, где вполне обходились sit venia verbo {С позволения сказать (лат.).} военной латынью, наполовину состоявшей из галльских и германских словечек. Оттого-то на родине его и считали гоим, чужеземцем, но Менасс, отец моего агента, уверял, что это пустые злоречивые толки, а Иосиф-коренной галилеянин.

15. Собрать информацию об Иисусе оказалось проще простого: братья отзывались о нем с неприязнью, многое порассказали и другие селяне, знавшие учителя в детстве. У Марии, его матери, почти ничего разузнать не удалось. "Господин мой, - ответила Мария, - Иисус хороший сынок, да вот только где он? Ходит по свету, и не чаю, увидят ли его когда мои старые глаза".

Тут вернулся Иуда и велел матери идти в дом. Я почувствовал его враждебность и не хотел пускаться в словопрения со спесивцем, уже ранее объявившим: его, дескать, ничуть не касаются делишки братца, коли натворил чего плохого, а с ним всякое может статься, пусть сам и расхлебывает. "Не летать верблюду в поднебесье, этот полоумный еще накличет на себя беду", заключил он тираду.

Я поинтересовался у Герцона, агента, отчего столь недоброжелательны братья к Иисусу. Тут-то он и рассказал всю историю.

Года два тому пришел Иисус к родичам со своими учениками, но еще прежде слухи о том, что подался в пророки и чудотворцы, ходили по селению. Никто поначалу не верил россказням, порешили - обыкновенный-де богомольный маньяк; и то сказать - плотник, не способный толком и бревно обтесать под кровлю! Селяне посмеивались: коль дерево его не слушается, каких уж там демонов укрощать. Однако все любопытствовали: а ежели на что и способен... Посему, когда однажды днем Иисус пришел в селение, встретили его с почтением, как и надлежит встретить человека после долгого отсутствия, хоть и своего, да прибывшего гостем, который, несомненно, скоро покинет отчий дом. На следующий день приходился шаббат, и все складывалось как нельзя лучше.