Чтение онлайн

За нерешённость проблем прогресса, невыводимость прогресса из естественного отбора, немедленно ухватились креационисты, предлагая в противовес теории эволюции телеологическое объяснение биоисторического прогресса. Великое научное мужество, проявленное Дарвином в отстаивании эволюционный идей, в данном случае ему изменило: он принял «политическое» решение, уходя от решения вопроса, который был неразрешим в силу принципиальной неполноты дарвиновского эволюционного учения, ограниченности его историзма. Дарвинизм сегодня нуждается в реформе на его собственной основе как для углубления присущего ему изначально исторична, так и для противостояния антидарвинистским доктринам. Дарвинизм был учением о происхождении видов путем естественного отбора. Настало время превратить его в учение о биоисторическом процессе, совершаемом во взаимодействии отбора с эволюционной работой на всех уровнях живой материи. В своей прежней форме дарвинизм рассматривал биоисторический процесс лишь как побочный продукт отбора.

Очень точно по этому поводу высказался в своей книге по истории биологии выдающийся английский биолог Е. Майр: «Несмотря на все признаки продвижения вперёд в эволюции, дарвинисты не склонны упоминать об эволюционном прогрессе. Они, по-видимому, остерегаются, чтобы это не было расценено как поддержка существованию телеологических факторов. Кроме того, видимо, имеется интеллектуальное противоречие между духом прогресса и материалистическим способом (борьба за существование), которым последний достигается. Наконец, происходящее время от времени вымирание ещё в большей мере ставит под вопрос сомнительную ценность прогресса, вроде бы достигнутого на данный период какой-нибудь эволюционной линией. С учётом всех этих затруднений становится понятным, почему дать определение эволюционному прогрессу так трудно, если не невозможно» (Цит. По: Суходолец В.В. Биологический прогресс и природа генетических рекомбинаций – М: Наука, 1992 – 135 с., с. 24).

Таким образом, фактически Майр указывает косвенным образом на три недостатка в целом верного эволюционного учения дарвинизма. Первый недостаток – отсутствие чёткого представления о движущих силах и механизмах достижения прогресса, принципиальная непригодность, или, точнее, недостаточность механизма, базирующегося на взаимосвязи наследственности, изменчивости, естественного отбора и переживания наиболее приспособленных. Результатом этого недостатка является отсутствие научно доказательной альтернативы креационистскому учению о цели, заложенной Творцом в развитие жизни. Ещё хуже обстоят дела с такой альтернативой в ламаркизме. Хотя, как указывал Майр, сам Ламарк не был ни телеологом, ни тем более креационистом, заложенное им в основание механизма эволюции целенаправленное стремление к прогрессу посредством тяги всего живого к совершенствованию прямо предполагало внешний по отношению к эволюции первоисточник такого стремления.

Второй недостаток – отсутствие позитивного источника прогресса, постоянно действующего при любых подъёмах и спадах эволюционных процессов, при любой борьбе за существование, каковым в социальной истории выступает человеческий труд. Борьба за существование и естественный отбор сами по себе не могут служить такими источниками, поскольку их творческий характер нуждается для своего проявления в созидательном материале для шлифовки и качественного преобразования. Источником такого материала может быть только биологическая работа, обеспечивающая усовершенствование организмов при жизни посредством их тренировки и приспособления к изменяющимся условиям без всякой извне действующей причинности в виде божественной цели. Разумеется, как и человеческий труд, биологическая работа не обходится без устремлённости к определённому результату.

В отличие от целесообразной деятельности человека, эту устремлённость неверно называть целеполаганием и уж во всяком случае она не является стремлением к совершенствованию, как у Ламарка. Всё живое стремится к оптимизации своей жизнедеятельности, повышению качества жизни. Лучше питаться, утолять жажду, иметь защиту от переохлаждения и перегрева, как можно полнее удовлетворять сексуальную потребность, как можно надёжнее избегать опасности для жизнедеятельности – таковы многообразные основания для биологической работы. Подчеркнём: не цели, поскольку цели требуют осознания и идеального воспроизведения, а основания, т. е. побуждения, а у высших животных, имеющих психику – побудительные мотивы. Осуществление этих оснований требует от живых существ максимальной мобилизации сил.

Третий недостаток – отсутствие развернутого во времени историзма. Эволюционизм и историзм неразделимы. В отрыве друг от друга они ограниченны. Неспособность за частными прогрессами, подъёмами и спадами, расцветами и вымираниями проследить общую линию прогресса, показать роль каждой группы живых существ в прогрессе жизни как таковой означает не только отсутствие историчности научного мировоззрения, но и конкретно-научную ограниченность теории эволюции. Ведь теория эволюции – это не просто теория происхождения видов путём естественного отбора или каким-то другим путём. Теория эволюции жизни – это объяснение всей её истории, и в этом смысле теория происхождения видов – только первоначальный набросок общей биологической эволюции. Во времена Дарвина не было столь развитой палеонтологии, чтобы можно было достаточно подробно и обоснованно воспроизвести важнейшие этапы и процессы истории земной жизни. Не было знания истории, не могло быть и теории исторического прогресса.

Поэтому Дарвин был совершенно прав, когда он ограничился лишь некоторыми умозрительными замечаниями по поводу роли естественного отбора в повышении уровня организации видов. Неправ он был в абсолютизации роли естественного отбора, ибо не отбором единым движется эволюция и достигается прогресс. Отбор слеп, а мобилизация на жизнь и её улучшение зряча. Стремясь к улучшению жизни, организмы сами регулируют отбор, заставляют его убирать наименее и закреплять наиболее жизнеспособное. Эволюция осуществляется внутри каждого живого существа, а не только вне, в виде внешних обстоятельств, и эта внутренняя эволюция проявляется в мобилизации на жизнь, которая и есть главная движущая сила биологического прогресса.

Но если со стороны Дарвина в какой-то степени правомерен был отказ от специального исследования биологического прогресса в силу недостаточности в его время сведений по истории жизни, то современная синтетическая теория эволюции, занимающая вопреки многочисленным оппонентам господствующие позиции в современной биологии и претендующая на ортодоксальный дарвинизм, неоправданно мало внимания уделяет воспроизведению и объяснению истории жизни, вследствие чего оказывается беспомощной в объяснении прогресса. Эта теория во всех своих элементах проникнута идеей о том, что материал для эволюции поставляют случайные мутации, а единственным направляющим фактором эволюции является естественный отбор.

Проблематичность самой идеи прогресса, которая возникает при таком подходе, очень хорошо показал выдающийся российский генетик Н.В. Тимофеев-Ресовский. «Пока нет не только строгого и точного, – отмечал он, – но даже мало-мальски приемлемого, разумного, логичного понятия прогрессивной эволюции. Биологи до сих пор не удосужились сформулировать, что же это такое. На мой взгляд, вопрос должен ставиться так: обязательна ли прогрессивная эволюция при долговременном действии естественного отбора, или нет, другими словами, обязательно ли длительное действие естественного отбора приводит к прогрессивной эволюции?» (Тимофеев-Ресовский Н.В. Генетика, эволюция и теоретическая биология – в кн.: Кибернетика живого: Биология и информация – М.: Наука, 1984, с. 18–24). Отрицательный ответ на этот вопрос дал уже Дарвин, и был совершенно прав. Селекция внешними обстоятельствами сама по себе не может обеспечить, а значит, и объяснить поступательный прогресс жизни, проявляющийся в её истории.

Возникает вопрос: что же это за теория эволюции, если она не может (или даже не берётся) объяснить эволюционный прогресс? Ведь прогресс – это субстанция эволюции, её сердцевина, её важнейшая составная часть, без прогресса не может возникнуть не только человек, но и самый ничтожный червяк, самая примитивная жаба на болоте. «Между тем, хотим мы этого или не хотим, – совершенно справедливо утверждает российский биолог В. Суходолец, – в самом общем осмыслении эволюция органического мира собственно и есть биологический прогресс, на что одним из первых указал Ламарк и что является в сущности единственным рациональным зерном его учения» (Суходолец В.В. Биологический прогресс и природа генетических рекомбинаций – М.: Наука, 1992 – 135 с., с. 27). Предложенные в современной науке теории биологического прогресса биологичны, но не историчны, они зациклены на объяснении частностей, но не в силах объяснить общего хода прогресса, его движущих сил, источников, механизмов, критериев, его циклов, подъёмов и спадов, этапов, уровней, его преемственности и последовательности.

Ограниченность отбора в качестве механизма прогрессивной эволюции коренится в его двойственном характере. С одной стороны отбор способствует выживанию наиболее жизнеспособных организмов и устранению неконкурентоспособных. В этом заключается прогрессивная роль отбора. С другой стороны, отбор – убийца, и чем дальше продвигается по пути прогресса тот или иной вид, тем больше развивается в нём способность сопротивляться отбору, противостоять безвременно й смерти.

Совершенно прав в этом отношении российский биолог В. Красилов, когда он рассматривает прогресс в русле борьбы с разрушением, со смертью, а значит, и против отбора. Утверждение самоценности жизни, в полной мере проявляющее себя по мере прогресса человеческого общества, связано и с преодолением негативной стороны отбора, его варварской жестокости. Ибо убивая нежизнеспособные существа в дикой природе, отбор устраняет и то ценное, что в них содержалось и в данный момент не могло проявить себя в росте жизнеспособности. Спасти данное существо и дать ему шанс проявить себя, самому отобрав необходимые для оптимальной жизни средства или развив их в процессе внутренней мобилизации и тренировки – таков принцип гуманистического отбора в развитом человеческом обществе.