Чтение онлайн

Довольно часто, сходясь таким образом на поле брани, передовые ряды уничтожали друг друга буквально до последнего человека. Бой не ограничивался только пиками, потому что, когда столь длинное оружие и его носители оказывались буквально зажатыми телами сражающихся, тогда свое смертоносное оружие пускали в ход алебардщики. Тот из противников, который в конце концов был вынужден отступить, оказывался, разумеется, сильно потрепанным в ходе сражения. Так, ландскнехты, по сообщениям летописцев, потеряли более половины своего состава после битвы со швейцарцами при Новаре (1513).

Из народа бедных крестьян, борющихся за свою свободу, швейцарцы стали теперь народом наемников. Главным экспортом нации стали теперь воины, а импортом — золото, концессии, выкупы и добыча. Хладнокровная жестокость, с которой швейцарцы перебили захватчиков при Морате, стала обычной практикой после каждой победы. Эффект озверения в войнах, ведущихся на иноземной территории, когда грабеж, насилие и убийства стали считаться обычным делом среди простых солдат, имел своим следствием постепенный упадок морали и дисциплины. Помимо уже завоеванной славы, швейцарцы стали теперь известны еще и своей алчностью и даже вероломством. «Где увидишь серебро, там же увидишь и швейцарца» — гласила пословица.

К началу XVI столетия Швейцария получила признание как великая военная держава. Ее победа над войском французского короля Людовика XII добавила ей амбиций на европейской арене, и вполне могло случиться так, что в состав Конфедерации вошло бы герцогство Миланское. Однако при Мариньяно (1515) войско Конфедерации потерпело серьезное поражение от армии Франциска I. Это сражение, в котором швейцарцы не потеряли ни капли своей репутации как отважных и крепких воинов (они отступили в полном порядке после двух дней сражения, поразив примерно столько же воинов противника, сколько и потеряли сами), продемонстрировало, однако, роковую слабость их тактики. Хотя искусство войны начало быстро меняться, швейцарцы, закоснев в своей гордости и высокомерии, были равнодушны к новым веяниям. Та тактика, которая была столь успешна в военных действиях против неумелых феодальных принцев, оказалась неспособной противостоять первоклассному полководческому искусству, соединенному с быстрым прогрессом в области артиллерии и легкого стрелкового оружия.

Против сложного сочетания пехоты, кавалерии и огневой мощи плотные ряды фаланги теперь представляли собой крайне неэффективный строй. Однажды разработанный метод сражений, из года в год применявшееся одно и то же оружие и построение уже не отвечали требованиям современного боя. Исход сражения при Мариньяно решили не тридцать кавалерийских атак воинов Франциска I на сомкнутые ряды швейцарцев, а тот факт, что семидесяти четырем орудиям французов противостояла только полудюжина швейцарских пушек. В условиях постоянного увеличения огневой мощи войск лобовые атаки без соответствующей артиллерийской поддержки были обречены на поражение, а под огнем орудий и аркебуз вся огромная масса пик оказывалась совершенно беспомощной.

Дальнейшее поражение превосходству швейцарцев на полях сражений нанесли испанцы. Их проворные воины, вооруженные мечом и небольшим круглым щитом, проскальзывали под остриями пик и вступали в ближний бой — точно так же, как римские легионеры действовали против фаланг Пирра. В ближнем же бою короткое оружие всегда имело преимущество. Вооруженный пикой солдат должен был бросить свое главное оружие и выхватить меч. Он тут же терял все свои преимущества и должен был противостоять врагу не только имеющему щит, но и защищенному шлемом, нагрудником, наспинником и наголенниками.

Именно упомянутые выше причины, а не деградация качеств каждого отдельно взятого воина стали причиной того, что швейцарцы и потеряли то громадное преимущество, которое они завоевали в качестве лучших пеших воинов своего времени. Их ошибкой было то, что, видя, как с ходом времени меняется ситуация на полях сражений, они не желали следовать этим переменам. По отваге, самообладанию и дисциплине швейцарским воинам почти не было равных. Вполне может быть правдой предание, что воин, покинувший строй под огнем орудий, автоматически приговаривался к смертной казни. Если это так, то столь суровое наказание, скорее всего, должно было служить и мрачным напоминанием недавно пришедшим рекрутам, потому что весьма сомнительно, чтобы ветераны, заставившие отступить бургундскую кавалерию при Грансоне или наступавшие под огнем орудий и аркебуз при Мариньяно, имели в душе какое-нибудь другое желание, как только побыстрее сойтись с неприятелем.

Эти люди не горели никаким религиозным фанатизмом, равным образом, по крайней мере в более поздние годы, патриотизм тоже не определял их поведение. И все же они шли в бой не только ради щедрой платы. Спаянные боевым братством, неколебимо шли они под овеянными славой знаменами, уповая на победу, но и не страшась поражения.

Иберийский полуостров представлял собой край резких контрастов. Большую часть его занимали неплодородные земли. В этих условиях рождались и вырастали суровые и крепкие люди. Испанцы с античных времен были известны как превосходные воины, боевые качества которых неоднократно отмечали кельты, финикийцы, древние греки, карфагеняне, древние римляне, вестготы и мавры. Сильные испанские наемники шагали в рядах армий Древнего Рима, а знаменитый испанский короткий меч — гладиус — был принят на вооружение римских легионов.

Столетия сражений с вторгшимися на полуостров мусульманами сменились феодальными войнами и мятежами, частыми и жестокими даже по понятиям Средневековья. Процитируем историка Уильяма Прескотта: «Многочисленные крошечные государства, возникшие на руинах древней монархии [вестготов], относились друг к другу, насколько можно судить, с яростной ненавистью, сравнимой разве что только с ненавистью к врагам их веры… Куда больше христианской крови было пролито в этих междоусобицах, чем во всех стычках с неверными».

Если дело обстояло таким образом, то борьба за освобождение страны от мусульман внешне носила облик Крестового похода, а в воинственном духе народа смыкалась с религиозной страстью, которая позднее переросла в пылающий фанатизм.

В конце XV столетия полуостров окончательно объединился под знаменами Кастилии и Арагона, что ознаменовалось завоеванием последнего оплота мусульман в Испании. Падение Гранады совпало с успешным путешествием Колумба. События эти дали неожиданный всплеск испанской энергии. В течение десяти лет войска под командованием прославленного Гонзальво де Кордобы, «Еl Gran Capitan» («Великого капитана»), громили французов в Италии, а первые конкистадоры закладывали основу великой Испанской империи в Новом Свете.

Все условия созрели для завоевания воинской славы. Свободные крестьяне, искусные в обращении с оружием и с детства привычные к трудностям; многочисленный класс мелких дворян, бедных, но гордых, жаждущих известности и богатства; испытанные во многих битвах офицеры — все они представляли собой готовый материал. С этим соединялась исключительная национальная гордость, религиозный энтузиазм и вера в непобедимость испанского оружия; причем все это было спаяно и управлялось железной дисциплиной. Небесным покровителем их был святой Иаков, и боевой клич «Santiago, у а ellos!» был слышен над многими полями жестоких сражений от берегов Тихого океана до равнин Северной Фландрии.

Испанские воины были суровым народом, заслужившим плохую репутацию за свою жестокость и алчность, а в особенности за равнодушие к страданиям как других людей, так и к своим собственным. Берналь Диас в своей книге «Открытие и завоевание Мексики» писал: «Мы заночевали на берегу реки. Поскольку у нас не было масла, чтобы смазать полученные в бою раны, то мы мазали их жиром, взятым из тела толстого индейца, которого мы убили и вспороли ему живот…»

Свирепость их обращения с несчастными жителями Нидерландов была чрезвычайной даже по меркам той жестокой эпохи, и один только страх перед ужасом испанского штурма побуждал многие из городов открыть свои ворота. Нет ничего удивительного в том, что горстка подобных людей могла разгромить армию туземцев, насчитывающую тысячи человек, или в том, что на полях сражений Италии и Нидерландов одного только присутствия ужасной испанской пехоты зачастую было достаточно для победы.