Чтение онлайн

Прямое совпадение касается как состава, хотя и не преувеличенной численности группы, так и христианской принадлежности, богатства и восточного происхождения. Отнесение к уже известному станет впредь еще более отчетливым. Паломники и кающиеся, которые поодиночке или группами, либо бедные и просящие милостыню, либо вполне обеспеченные – кочевали из страны в страну в поисках вечного блаженства, – это средневековая повседневность. В этой связи становится приемлемой версия о египетском происхождении цыган, нашедшая свое отражение в английском их обозначении как gypsies, подобно числу семь, освященному в народном религиозном сознании благодаря библейскому повествованию о сотворении мира. «В нужде» (im eilend) означает в средневерхненемецком не только материальную бедность, но и то прискорбное состояние, когда люди оказались вне своей страны. Что, в свою очередь, объясняет их появление на чужбине и полные надежд взгляды, обращенные к городу Берну, предстающему ныне как средоточие любви к ближнему и как прибежище пилигримов, которые ищут защиты. Примечательно – и не только потому, что другие хроники исходят из противоположного – то предположение, что у «цыгинов» за Средиземным морем есть «родина», связь с которой не утрачена. Нет нужды повторять, что это заявление ни на что не опирается – ни в народных генеалогиях, ни в путевых дневниках того времени. И все же хроника рассказывает о некоем успокоительном обещании: о предстоящем возвращении на далекую родину после совершенного покаяния. Поэт-романтик Ахим фон Арним (1781–1831) расскажет эту историю в своей новелле «Изабелла Египетская. Первая любовь императора Карла Пятого» и расцветит обещание своими фантазиями.

Для образа цыган, который формируется у европейских народов, не имеет решающего значения тот факт, кем «выдуманы» эти увлекательные истории о покаяниях и паломничествах: самими цыганами или же летописцами и их информантами.

Решающим является тот факт, что они именно так, а не иначе восприняты, занесены в архив человеческих знаний и признаны достойными упоминания.

Но кого же вообще могли ожидать наблюдатели того времени, глядя из башен на городских стенах? К кому из разнообразных подвижных групп людей, объединений и сообществ можно отнести слова: «чужие, доселе никогда не виданные странствующие толпы людей» [19] , написанные любекским летописцем Германом Корнерусом (ок. 1365–1438) в одном из самых ранних источников про цыган? Пастухи да охотники, кочевавшие по земле, исчезли из ключевых регионов Европы уже давно, много столетий назад. Неожиданное появление людей, гонимых войной, завоеваниями или природными катастрофами, приходится причислить к редчайшим событиям. Вероятнее, по крайней мере, в сознании местных жителей, была со времен набегов монголов и татар, а также войн с туркамим угроза со стороны вражеских войск, их разведывательных отрядов и их авангарда. А вот купцов, торговцев и путешественников, наоборот, ждали как регулярных посетителей и желанных гостей, особенно если они приходили из дальних краев. Их приход сулил развлечение, интересные новости, возможность приобрести редкостные вещи. Нечто подобное относилось и к толпам паломников, которым предоставляли кров, пищу и защиту по уже укоренившимся правилам. По этой причине среди них было принято сопровождать свое появление охранными грамотами и рекомендательными письмами. Эта практика, очевидно, играла важную роль при встраивании данной категории людей в сообщество. В пору появления цыган граница между разнообразными группами паломников и все возрастающим слоем странников и нищих была зыбкой, так что и цыгане могли рассматриваться как потенциальные члены общества.

Летописцы и, чуть позже, историографы и ученые раннего периода Нового времени используют всю палитру классификационных возможностей, как вероятных, так и абсурдных. Порой они действуют, используя метонимический принцип и распространяяя некое частное наблюдение или признак на все в целом, или же сооружают из подручных средств настоящего оборотня. Так, «Швейцарская хроника» Штумпфа объединяет признаки изгоев и паломников в единую картину семилетнего покаяния с религиозной подоплекой.

Однако, когда цыгане еще в «Диариум Сексеннале» за 1424 г. Андеаса Регенсбургского идентифицируются как «тайные осведомители в стране» [20] , а затем в имперских юридических документах за 1498 и 1500 гг. – как «разведчики / шпионы / дознаватели в христианской стране» [21] , т. е. как шпионы вражеской турецкой армии, то картина, не подтверждаемая никакими доказательствами, оказывается совершенно другой: незнакомые кочевники, перемещение которых объясняется сбором информации. В обоих случаях мы мало узнаем о пришельцах и лишь кое-что о том, как с ними обошлись местные жители. Паломникам с Востока на небольшое время предоставляют кров и кормят из милости. Шпионов с Востока преследуют, наказывают и изгоняют безо всякого сострадания. Примерно с 1400 г. паломники получают уже достигнутый ими ранее статус признанных чужаков. Религиозные причины их действий прочно привязывают их к посещаемым ими сообществам и закладывают определенное доверие к ним. Однако из этого отнюдь не следует притязание на признание на длительный срок. Предполагаемого шпиона в случае возникновения подозрения ждет моральное презрение, перед ним запирают двери. Вместо доверия царит страх, что шпион причинит ущерб сообществу людей. Недоверие, бдительность, контроль и предусмотрительность помогают держать дистанцию по отношению к опасному чужаку.

Летописи изобретательны. Их дескриптивный репертуар обширен: силуэт, выделяющийся на привычном фоне, яркие черты, остающиеся в памяти, истории, призванные навести порядок в хаосе преданий, наблюдений, сообщений, догадок и слухов, занудных переливаний из пустого в порожнее и смехотворных выдумок. Не одна только парочка перепуганных немецких городов, озабоченных расходами на благотворительность, отмечает в своих анналах прибытие цыган. По всей Европе местные жители реагируют подобным образом, словно они только и ждали того, чтобы у них перед глазами помимо евреев появился другой народ, на примере неевропейского, таинственного образа жизни которого можно измерить дистанцию по отношению к собственному миропорядку. Достаточно будет назвать лишь несколько мест и стран, из которых до нас дошли сведения о цыганах: помимо многочисленных немецких и швейцарских городов, начиная с Любека до Аугсбурга, далее – до Берна, это еще среди прочих и Брюссель (1420), Девентер (1420), Неймеген (1428), Болонья и Форли (1422), Милан (1457), Париж (1427), Барселона (1447), Львов (1444), Вильнюс (1501), и, наконец, города Шотландии (1505), Дании (1511), Швеции (1512), Англии (1514) и Финляндии (1540). Почти сразу европейские путешественники, отправляющиеся в паломничество на Святую землю, начинают во время своего тяжелого и опасного пути поиски «египтян». В летописях, посвященных 1482, 1486 и 1498 гг., утверждается, что «родина цыган» [22] якобы обнаружена на полуострове Пелопоннес в портовом городе Модон. Путешественники предостерегают об опасности столкновения с цыганами, которые, как и евреи, говорят, выдают богатых паломников туркам, вымогая у них выкуп [23] .

Упоминание бедняцкого поселения кузнецов в Модоне, несмотря на очень скудные источники, может считаться серьезным указанием на то, что Южная Европа была основным местом обитания цыган до их переселения на север и запад. Иначе как можно толковать в хрониках формулировку, что цыгане пришли издалека, если при благоприятной погоде на путешествие из Аугсбурга в Базель затрачивали более недели? Когда они доставали охранные грамоты венгерского и немецкого короля, а позже – императора Сигизмунда (1368–1437) с печатью, поставленной на них в богемском городе Ципсе, а также охранные грамоты папы римского, летописцы уже не задавались вопросом об их последнем и предпоследнем месте пребывания, которое могло находиться совсем недалеко. Их любопытство обращено было на сообщаемые ими легенды о происхождении из мифических времен и мест.

То же самое поначалу происходило в тех областях сегодняшней Румынии, Венгрии и Болгарии, куда цыгане пришли все-таки очень рано, как раз когда их называли «фараонами» и тем самым по причине, которую мы больше никогда не узнаем, причисляли к египтянам периода Античности.

Еще важнее, чем это указание на социальную структуру, которая то и дело попадается нам в виде цыганских герцогов, цыганских королей и цыганских полковников, – надежный ранний источник, относящийся к 1385 г. Из него можно узнать, «что валахский воевода Владислав… подарил монастырю Святого Антония на Водици 40 цыганских семей» [25] . Здесь речь идет о крепостничестве и рабстве, которое в Румынии – последней стране в Европе – было отменено только в 1856 г. Впрочем, обращение в рабство означало также, что местному обществу рано удалось включить пришельцев в свою социальную структуру, опирающуюся на господство бояр. В то время как другие европейские страны, за исключением Испании, избрали путь постоянной изоляции цыган, здесь им отведено место внутри общества. Положение крепостных, принадлежащих сельской знати и монастырям, исполнителей низших, а зачастую и нечистых, по общему мнению, дел не представляет собой сколь-нибудь привлекательного статуса. Выросшее из него презрение со стороны других слоев общества, сохраняющееся до наших дней, нацелено на недостаток образованности и на такие последствия бедности, как недостаточная гигиена тела и жилища, а также несоблюдение предписаний относительно приема пищи, принятых вокруг них. Бывшие чужие превращаются в других.

Интеграция на пороге Нового времени уже не означает растворения в обществе, она означает встраивание в неизменную иерархию и нахождение на дистанции. И все же она отличается от прочих зачислений во враги в западноевропейских и североевропейских странах, где следствием было заключение в тюрьму или изгнание из страны. В областях к северу от Османской империи, постоянно опустошаемых эпидемиями, голодом и войнами, переселенцы из различных краев рассматривались с одобрением как «потенциальная рабочая сила или наемные воины» [26] . «Они попадали под прямое покровительство короля или одного из многочисленных помещиков, которые снабжали пришельцев охранными грамотами либо приписными свидетельствами» [27] . На Буковине, например, молдавский князь Александр Добрый (1400–1432) даровал им в 1417 г. «свободный воздух и землю для переселения, огонь и железо для ковки» [28] . Не исключено, что отдельные группы самой разной численности отправились оттуда на Запад, иногда снабженные рекомендательными письмами, подобно сохранившемуся и дошедшему до нас письму короля Сигизмунда [29] .

Если на юге Германии и в Западной Европе черная кожа толковалась как признак восточного или африканского происхождения, то в северогерманском и балтийском регионах при Барка-хане (годы правления 1257–1267) принявшие ислам татары рассматриваются на фоне нашествия, угроза которого была значительно более вероятной, чем надвигавшаяся с юга «турецкая угроза». Tatern – возможно, определенную роль здесь сыграло созвучие с tartarus, означающим ад – утверждается в качестве обозначения во всем нижненемецком языковом пространстве, а также в Швеции [30] . Еще в начале XX в. Германн Лёне (1866–1914) и Вильгельм Йенсен (1837–1911) используют это понятие в своих патриотических романах. Египтяне, язычники, татары: семантическая неоднородность, с которой присваивали безымянным пришельцам новые имена, вводит в заблуждение относительно языковой политики, которая применялась. В христианском миропорядке и христианском укладе знаний их относят к понятийному полю нехристианского, язычески-безбожного, обретающего самостоятельный облик через оппозиции и несовместимые различия. Вопрос о том, могли ли цыгане быть «крещеными язычниками» в широком культурном значении, будет ставиться вплоть до начала XX в., например, когда речь шла об официальном признании католической церковью паломничества в Сент-Мари-де-ла-Мер.

Летописи, подобные Любекской, создают хронологическую границу, которую до сих пор, на всем протяжении поисков надежных источников о цыганах, преодолеть не удалось. Отдельные случаи ведения городских анналов относятся еще к исходу XIII в., а в массовом количестве они начинают попадаться с середины XIV в. в Северной Германии, поэтому соответственно на нижненемецком языке – ив них сведения о цыганах уже многочисленны. Поначалу городские летописцы довольно бессистемно описывают правовые и административные процессы и установления, затем – во все большей мере – события и случаи, призванные пролить благоприятный свет на город и на городской совет и помогающие отличить доброе правление от дурного. Некоторые летописи обращаются к модели всемирной хроники, которая начинается с сотворения мира, задачу сохранения которого увязывают с прилежанием и добродетелями горожан. Другие, такие как «Баварская хроника» (1522) Иоганна Турмайра по прозвищу Авентин (1477–1534), развиваются в направлении связных историографий. Хроники, подобные вышеупомянутой хронике Иоганнеса Штумпфа, претендовали на стилистические красоты и литературность, стараясь наглядно, иногда в жанре исторического анекдота, описывать те же вооруженные столкновения или процессы природного цикла, как, например, повседневный распорядок жизни, нравы и обычаи горожан, вплоть до деталей, таких как цены на рынке, стоимость наемного труда и размеры милостыни. Для городов они одновременно представляют собой столь важный документ для воспоминаний, поучения и развлечения, что его роскошно иллюстрируют, а со времен изобретения Гутенберга – печатают в роскошном оформлении.

Итак, у нас нет ничего, кроме хроник, не только в начале, но – в течение первых 150 лет. В поэзии вагантов, сюжетом которой является странствующий народ – farnde diet, – цыгане не оставили никаких следов. Это странно, поскольку ваганты гордились тем, что путешествовали по самым дальним странам: «…мейстер Треугемунд, / семьдесят две страны тебе ведомы» [31] . Аналогичный феномен наблюдается в эпосе шпильманов. Даже в «Салмане и Морольфе» (ок. 1190), эпосе, где действие происходит на Святой земле, и в «Герцоге Эрнсте» (до 1186), где Восток представлен с большой долей фантазии и где герой успешно борется с самыми удивительными народами, такими как люди-журавли, плоскокопытные и огромноухие, и всякий раз один экземпляр этих существ приносит в качестве трофея, «египтяне» нигде не появляются. В придворной поэзии от Гартмана фон Ауэ (ок. 1150/60 – ок. 1200) до Готтфрида Страсбургского (ок. 1200) тоже неизвестно персонажей, которые хоть как-то можно было бы связать с описаниями в летописях. Точно так же маловероятно, что их видел Освальд фон Волькенштайн, находясь в услужении у короля Сигизмунда, который в 1423 г. выдал охранную грамоту некоему «Ладислаусу Воеводе и подданным ему цыганам» [32] , а ведь он исколесил всю Европу в качестве посланника короля. Цыгане не вызывают у авторов средневековой литературы, ориентированной на широкую публику, будь то эпос или шванк, никакого творческого интереса, причем даже тогда, когда их появление оказывается предметом совещаний на самом высоком уровне – на заседаниях рейхстага (с 1497 г.). Ситуация меняется только после того, как Себастьян Мюнстер (1488–1552) посвящает им целую главу с богатыми иллюстрациями в своей «Космографии» (лат. 1544, нем. 1550), постоянно переиздававшейся и широко распространенной.