Чтение онлайн

Какие события, наблюдения, догадки и истории из хроник остались в памяти потомков? Прежде всего это неизменно повторяющийся базовый образ чужаков, пришедших из дальней дали под городские стены и мечтающих о помощи и о том, чтобы их впустили:

Любекская городская хроника уже располагает сведениями, чтобы сообщить подробности про их скитания [34] . Как и другие хроники, она исходит из предположения, что незнакомые искатели покаяния относятся к меньшинству еретиков или конвертитов внутри христианской общины. Как и повсюду, у них, возможно, были епископы, которые следили за соблюдением христианских ритуалов. Впрочем, картине готовых к покаянию паломников противоречит высказываемое во многих хрониках обвинение в воровстве и обмане. Тем самым они попадают под другой, социальный угол зрения: становятся толпой бродяг, мошенников, поддельных нищих и воров. От названного сброда они отличаются групповой структурой и наличием герцогов и графов, которые, подобно местной знати, выделяются одеждой и привычками, и вдобавок тем, что у них на руках есть рекомендательные письма из самых высоких инстанций. Одну из этих охранных грамот, «которая была у них на папирусе» [35] , ту самую, которую они получили от короля Сигизмунда, летописец Андреас Регенсбургский включает в одном из списков в свои заметки, так что содержание до нас дошло [36] . Это не единичный случай. В Государственном архиве Карлсруэ находится рекомендательное письмо графа Фридриха Пфальцского, написанное в 1472 г. для «благородного Бартоломеса, графа из Малого Египта» [37] , в государственном архиве Модены находится документ, рекомендующий «Иоаннеса, графа Египетского» [38] (1485). А еще в 1488 г. в Саксонии бургграфиня цу Ляйснигк выдает некоему графу Николаусу Каспару грамоту, обязывающую предоставлять ему свободный проезд, кров и вспоможение [39] . Сохранились также охранные грамоты из Шлезвиг-Голштинии, например грамота 1511 г., выданная помещику Юргену из Египта [40] . Составить себе определенное представление о подлинности упоминаемых в хрониках охранных грамот можно лишь в редчайших случаях. Случаи, когда нищие с помощью поддельных грамот выдавали себя за паломников, не были редкостью. Как торговля подобными документами, так и их практическое использование были средствами борьбы бедных за существование. Книга «Liber Vagatorum» 1510 г., в которой описаны профессиональные сообщества нищих, мошенников и воров, их одежда и сферы деятельности, упоминает так называемых «бродяг» и «воришек», которые выдают себя за паломников, идущих в Рим [41] . Позднее эхо можно найти в «Историях из календаря» Иоганна Петера Гебеля (1760–1826), а именно в истории «Хитрый пилигрим». Для нищих не было секретом, в какие дни и в каких городах и монастырях раздают милостыню, в особенности если ожидались большие подарки для бедных [42] . Однако в первые годы после своего появления цыгане примыкали к бродящим повсюду группам нищих вовсе не так уж безоговорочно. Их рассматривали как «несчастных», добровольно взявших на себя груз бедности и бездомности, кающихся паломников, которых благодаря их непривычному виду окружала аура чего-то особенного. Поэтому хроники с охотой подхватывают легенды об их происхождении и причинах покаяния и, таким образом, избегают их причисления к мошенникам и обманщикам, что означало бы громкий упрек в воровстве. Города соблюдают заветы о христианском милосердии, о чем свидетельствуют записи о значительных пожертвованиях. Город Нимейген, например, подает просящим в 1428 г. в знак любви своей к ближнему, наряду с хлебом и рыбой, «один ват доброго пива» [43] . Не менее щедрыми оказываются горожане Франкфурта-на-Майне в 1418 г. Однако уже следующая просьба о милостыне встречает отказ, а третье обращение приводит к запрету посещения города. В 1497 г. цыган изгоняют, угрожая применить насилие. Об охранных грамотах больше нет и речи [44] .

Ориентируясь на то, как цыгане выглядели, их повсюду воспринимали как сообщество со своей социальной иерархией – с благородным сословием во главе. В «Любекской хронике» упоминается один герцог и один граф, в Шотландии в 1505 г. речь идет о «лорде из Малого Египта», в Болонье в 1422 г. – о некоем герцоге Андреа [45] , а в 1459 г. в нидерландском Зютфене – даже о некоем «короле из Малого Египта», он же – «король язычников» [46] . Предводителям приписывались такие черты обихода, как конная езда и владение охотничьими собаками, а также такие признаки богатства, как дорогие украшения и изысканные одеяния, в то время как прочие члены сообщества характеризовались как бедная, принуждаемая к покорности свита. Благородные господа не только по-особенному путешествуют, сословные правила предполагают и соответствующее погребение, во всяком случае, в XV столетии, пока не появились юридические предписания, ограничивающие роскошь похорон. В надгробных надписях упоминается некий Пануэль, герцог в Малом Египте (1445), некий граф Петрус (1453), или, скажем, можно найти упоминание о свободном графе Иоганне: «От Рождества Христова в 1448 году в понедельник после праздника Тела Христова умер благородный господин Иоган свободный граф из Малого Египта, да благословен он пред господом» [47] . К облику цыганских предводителей можно добавить даруемую Сигизмундом в охранной грамоте привилегию неподсудности цыган. Впрочем, соответствующие земельные и городские власти не придают этому никакого значения и, уж конечно, не учитывают содержание охранной грамоты Сигизмунда, которое предъявлял в Болонье в 1422 г. герцог Андреа из Египта и где значилось: письмо Сигизмунда, «короля Венгрии, который является императором, в силу чего им разрешено грабить в течение этих семи лет везде, где бы они ни оказывались, причем никто не имеет права преследовать их по суду» [48] .

Инсценировка феодального общества в миниатюре поначалу даже в некотором смысле успешна, пока постепенно не зарождается подозрение в подмене или обмане. Пусть даже речь шла в сущности лишь о более удобном ночлеге под защитой городских стен, тогда как «свита» вынуждена была ночевать в чистом поле. Из Испании, где кодекс дворянской чести был особенно строг, до нас дошел случай признания и придворной учтивости. В 1460 г. одна группа цыган под предводительством некоего графа Якоба и его жены Доны Лоизы подходит к городу Андухару, вооруженная «рекомендательными письмами, подписанными нашим Святейшим Папой» [49] . Кроме того, они предъявляют письмо короля,

Ответственный за это коннетабль распоряжается принять их в Андухаре.

Когда через 15 дней после их отбытия города достиг некий герцог Пауль из Малого Египта, прекрасно обеспеченный рекомендательными письмами, упомянутый коннетабль «оказал ему всяческие почести, которые подобали ему как носителю титула герцога» [52] . Пока контакты с чужаками не осложняются негативным опытом или прямым нарушением закона, возникает ситуация, в которой имеются вполне известные стереотипы поведения: христианское милосердие для бедных паломников и придворное чествование и гостеприимство для аристократов.

Однако внедрение в благородное сословие, особенно если оно сопровождается попиранием правил придворной вежливости, может толковаться как грандиозный маскарад обманщиков, как это описано у Авентина в «Annales Boiorum» на 1439 г.:

У Авентина просматриваются те основные черты теории происхождения цыган, которые заставляют подозревать в них хорошо организованное сообщество безродных, бесправных и беззаконных людей: это люди воровской породы, так тоже можно перевести латинский текст. Королем Цинделоне мог называться герой романа. В немецком переводе «Annales» за 1580 г. он получает говорящее имя Цундель [54] . Их родина – переходящая из рук в руки Паннония, пограничный регион между Западом и Востоком – делает их в представлениях окружающих народов опасными и ненадежными, какими кажутся все приграничные жители. Через 200 лет, когда Венгрию завоюют турки, цыган прогонят из приграничных областей, поскольку будут бояться, что они могут оказаться вражескими лазутчиками [55] . Легенды о происхождении, которые первоначально, казалось бы, должны были выстроить культурные мосты, истолковывались как обманные маневры профессиональных мошенников. Если же легендам начинали верить, то цыганское покаяние воспринималось как часть священного ритуала, а добровольная бедность и паломничество – как знак особенной набожности или святости, и посторонних это отпугивало. И если причинишь им вред, то будешь наказан неизвестной божественной волей или же магическими практиками.

Легенды, рассказываемые в хрониках в те времена, когда «еще почти не различали притчу и правду» [56] , представляли собой первые попытки дать приемлемое объяснение кочевому образу жизни, который в таком виде у собственного народа в обиходе отсутствовал. Особой убедительностью обладали аналогии к библейским сюжетам – или к тому, что считалось библейскими сюжетами в народных представлениях. Помимо всего прочего они обладали тем неоценимым преимуществом, что их знали все вокруг. Андреас Регенсбургский, как и прочие летописцы, сплетает воедино совершенно противоречивые утверждения. Вплоть до начала XX в. в ходу были рассказы, будто цыганский народ «переселился со своей родины; и это он сделал в знак и в память бегства Господа в Египет, бежавшего долой с глаз Ирода, искавшего его, чтобы убить» [57] . Это сокращенная версия легенды и крайне простое imitatio Christi [58] : вариант детский в самом прямом, истинном смысле этого слова, когда верующие подражают эпизоду из раннего детства Христа, но все же идея неплохая, если странствовать в семейном кругу. Отшельничество в пустыне, то есть образ жизни иеремитов [59] , или мученичество были дальнейшими возможностями, впрочем, для кочевников они были не столь приемлемы. Победила версия о том, что Господь «поверг их в несчастье» [60] , поскольку они отказали Святому семейству в приюте во время его бегства в Египет. Аналогия между их образом жизни в наказание за греховный проступок и судьбой Святого семейства очевидна – и одновременно это предостережение оседлым, чтобы не совершали подобного греха. Легенды, подобные этой, продолжают жить в народном сознании, непрерывно меняясь. Достаточно будет одного далекоидущего примера. На недатированной французской лубочной картинке конца XIX – начала XX в. из серии «Imagerie Pellerin» с подписью: «Les Cinq Sous Des Bohemiens» [61] изображено Святое семейство, спасающееся бегством от солдат Ирода. Какой-то «боэмьен» (т. е. цыган), босой подобно Иосифу и Марии, прячет младенца Иисуса в мешке для подаяния и обманным путем спасает его. С тех пор Господь в награду разрешает цыганам красть по пять су в день. За это по велению Господа их не станут призывать к ответу [62] . Незатейливая легенда создает в среде бедности некое особое оперативное пространство, в котором мораль и закон в принципе имеются, но действие их приостановлено. С легендами из других хроник, где упоминается обязательная милостыня, все обстоит точно так же.

Эти легенды с самого начала накрепко привязывают цыган к кочевому образу жизни. Если они появляются лишь на краткое время, а затем уходят прочь, всякая попытка индивидуализированного описания становится невозможной. Вместо этого на передний план выдвигаются грубые типизирующие признаки, которые призваны облегчить и ускорить узнавание этого вырванного из действительности и из времени коллектива. «Легендарность» их жизни становится сама собой разумеющейся. Рядом с Агасфером, «Вечным Жидом», встает лишенный избавления, обреченный на вечные скитания цыган [63] . С этим его образом напрямую связаны истории об отказе дать приют Святому семейству и искуплении бездомностью, а также легенды о гвоздях для распятия Иисуса, которые выковали злые цыгане, как и легенды о том, что они – потомки братоубийцы Каина [64] . Романтизирующее народное сознание находит и выдумывает в XIX в. дальнейшие сказки и легенды, которые передают самую прискорбную картину жизни роковых странников. В сущности, легко объясняется причина, по которой цыгане странствуют повсюду, латая дырявые котлы. Но коренящаяся в народном сознании легенда о ковке гвоздей для распятия, напоминающая нам о том, что «целый цех приговорен был к лишению покоя» [65] , относит эту очевидно презираемую деятельность к уровню невыносимых работ, которые выполняют люди, находящиеся на низшей ступени общества.

Возможность позитивной оценки крылась в религиозном толковании человеческой жизни как земного паломничества после изгнания из рая. С этой точки зрения все «люди… в большей или меньшей степени цыгане» [66] . Когда английский поэт Джон Баньян (1628–1688) формулирует эту базовую религиозную мысль о бренности земных стремлений в своей книге «Путь пилигрима» (1678), начинают подозревать, что его предки – цыгане и бродяги.

Приукрашивание библейской истории с помощью легенд христианам нравилось со времен поздней Античности, и наиболее популярным было как раз бегство в Египет, которое наполнилось новым смыслом в эпоху феодального произвола – ранняя форма историй об исключительных людях, человеческие и слишком человеческие черты которых привлекали особый интерес. Наряду с этим хроники доносят до нас особую разновидность рассказов о происхождении, напоминающую сюжетные, занимательные эпические сказания шпильманов. Начнем с упрощенного варианта в формулировке Лодовико Антонио Муратори (1672–1750), основоположника итальянской историографии, которую он дает в «Rerum Italicarum Scriptores» (1730):