Чтение онлайн

Результат такой политики проявился быстро. Им стал процесс добровольного вхождения провинций в общий римский народ. Если кто-то и предпринимал какие-то сознательные усилия, чтобы добиться этого результата, то именно жители провинций, а не правительство, и, конечно же, они не предпринимали никаких сознательных усилий для его предотвращения. И это была подлинная ассимиляция, а не просто довольная и спокойная жизнь под властью чужеземцев. Местное платье, религия, нравы, родовые имена, язык и литература, политические и юридические институты и национальная гордость почти или полностью исчезли, исчезли для всех, кроме низших классов, и все стало римским – стало подлинно римским, так что ни римляне по крови, ни другие народы никогда и ни в коей мере не ощущали различий в происхождении, как и мы никогда не ощущаем их, например, у полностью американизированного немца, чье происхождение выдает только немецкая фамилия. Галлию, Испанию и Африку называли более римскими, чем сам Рим. В некоторых провинциях были школы риторики, то есть школы, где обучали пользоваться латынью, настолько знаменитые, что туда стремились ученики со всех концов империи. Галлия вывела в свет некоторых, ставшими знаменитейшими латинскими грамматистами [17] . Не следует забывать и те уважаемые испанские семейства, которые подарили латинской литературе двух Сенек [18] и Лукана [19] , а христианской истории – проконсула Галлиона [20] , участника записанного в Деяниях [21] инцидента, который так ярко отражает отношение культурного римлянина к первым христианам [22] . Что касается политической жизни, то мы уже упоминали Бальба.

До окончания I века императором стал еще один испанец – Нерва, и с ходом времени императоры все чаще происходили из провинций. В те дни, когда империя разваливалась на части и местные военачальники пользовались своей военной силой, чтобы сделаться независимыми правителями, нигде не произошло возврата к прежней национальной автономии, но везде военачальник становился римским императором и воспроизводил, насколько позволяли обстоятельства, римское устройство, судебные формы, должностную иерархию, сенат и даже монеты, и, что более удивительно, в последние дни империи некоторые из ее самых убежденных и преданных защитников против собственного же народа были германцами или имеющие германское происхождение.

Можно привести еще немало доказательств полноты этой романизации, но, пожалуй, наилучшим примером является язык, ибо он один из тех составляющих, которые народ, старающийся существовать независимо, стремился бы сохранить сознательнее всего, как мы видим это на примере валлийцев, а также по тому, что в речи современной Европы перестали использоваться национальные языки и латынь стала всеобщим языком от устья Дуэро до устья Дуная. Нельзя сказать, что это произошло с каждым человеком. В отдаленных сельских районах и среди низших классов национальный язык долго оставался местным диалектом. В некоторых самых труднодоступных краях национальная речь сохранилась надолго, как у басков и в Бретани. Но латынь стала универсальным языком всех состоятельных классов. Кроме того, эта перемена произошла не потому, что кто-то сознательно отказывался говорить на своем родном языке и усваивал вместо него латынь. Просто во всех повседневных делах было очень удобно, если все говорили на латыни вдобавок к родному языку. Латынь учили без намерения отказаться от родной речи, и, безусловно, в течение одного или двух поколений оба языка существовали бок о бок в качестве общеупотребительных, и местный язык лишь постепенно выходил из употребления и исчезал. Как мы знаем, в некоторых случаях, как, например, в Карфагене, весьма значительная литературная деятельность на местном языке продолжалась и после того, как латынь стала повсеместной.

В одной части империи мы наблюдаем явное исключение из этого поглощения местных народов римским. В восточной половине Древнего мира другой язык стал всеобщим и другая цивилизация была почти столь же распространена, как римская на Западе. Историческая причина этого нам известна. В то время как упадок политической жизни самой Греции достиг своей низшей точки, пришли эллинизированные македонцы и с военным превосходством греческого воина построили великую восточную империю. И хотя эта империя едва ли вообще была греческой в своей политической жизни или в своих институтах, да и, более того, во многом противоположна всему, что могла создать подлинно греческая политическая жизнь, но громадное превосходство греческой интеллектуальной цивилизации и тот факт, что греческий язык был языком власти и правящего класса, сделал греческий язык и греческие идеи всеобщими [23] . Они основательно укоренились на Востоке ко времени римского завоевания, так что Рим вступил там в соприкосновение с всеобщей цивилизацией, не менее высокоразвитой, чем его собственная. Естественно, она сохранила свое место. Кроме как политически, Риму нечего было предложить Востоку, и там не было необходимости в объединении и ассимиляции, которую Рим проводил на Западе. Однако политически Рим мог предложить очень многое, и такое его влияние на Востоке оказалось не менее сильным и долговременным, чем на Западе. Закон и государственные учреждения и формы стали полностью римскими. Латынь стала языком правительства и закона и оставалась таковой до конца VI века. В греческих компендиумах и переводах законодательство Юстиниана оставалось основой закона поздней Восточной империи. Даже когда столь отдаленная часть римской территории, как Пальмира, попыталась в III веке создать новое восточное государство, она прибегла к римским политическим формам, и у подданных современной Турецкой империи не было оснований радоваться тому, чему их правители научились от римлян в вопросе налогообложения. Это исключение из всеобщей романизации Древнего мира, которое представляет собой Восток, скорее видимое, нежели реальное.

В этом процессе ассимиляции Рим, как уже высказывалось предположение выше, являл собой разительную противоположность Греции. Афинам времен Делосского союза [24] представилась та же возможность, которая и Риму. Спарте она представилась вновь после Пелопоннесской войны. Трудности на их пути были лишь немногим больше, чем те, с которыми столкнулся Рим в Италии; но ни то ни другое греческое государство не сумело сделать и шага к реальной консолидации Греции, и обе империи распались. Это различие и даже причины его были настолько явны, что они не избежали внимания очевидцев того времени. Замечательная речь, которую Тацит в двадцать четвертой главе одиннадцатой книги «Анналов» вкладывает в уста императора Клавдия, иллюстрирует столь многие из только что рассмотренных вопросов, включая и последний, что я позволю себе привести здесь отрывок из нее. Когда встал вопрос о допуске галлов в сенат, против чего выдвигались различные доводы, Клавдий сказал [25] : «Пример моих предков и древнейшего из них Клавса, родом сабинянина, который, получив римское гражданство, одновременно был причислен к патрициям, убеждает меня при управлении государством руководствоваться сходными соображениями и заимствовать все лучшее, где бы я его ни нашел. Я хорошо помню, что Юлии происходят из Альбы… и, чтобы не ворошить древность, [скажу], что в сенате есть выходцы из Этрурии, Лукании, всей Италии и, наконец, что ее пределы были раздвинуты вплоть до Альп, дабы не только отдельные личности, но и все ее области и племена слились с римским народом в единое целое. Мы достигли прочного спокойствия внутри нашего государства и блистательного положения во внешних делах… Разве мы раскаиваемся, что к нам переселились из Испании Бальбы и не менее выдающиеся мужи из Нарбоннской Галлии? И теперь среди нас живут их потомки и не уступают нам в любви к нашей родине? Что же погубило лакедемонян и афинян, хотя их военная мощь оставалась непоколебленной, как не то, что они отгораживались от побежденных, так как те – чужестранцы? А основатель нашего государства Ромул отличался столь выдающейся мудростью, что видел во многих народностях на протяжении одного и того же дня сначала врагов, потом – граждан. Пришельцы властвовали над нами; и детям вольноотпущенников поручалось отправление магистратур не с недавних пор, как многие ошибочно полагают, а не раз так поступал народ и в давние времена» [26] .

Эта тема заслуживает даже более полного изложения и пояснения, так как благодаря всеобъемлющей романизации мира труд Рима смог оказать свое радикальное влияние на всю последующую историю. Без этого его, скорее всего, ждала бы гибель. Именно полнота этой ассимиляции так прочно закрепила римские идеи в умах всех его подданных, что последующий поток германских варваров, охвативший империю, не смог их вытравить, а вынужден был в конце концов и сам поддаться их влиянию.

Однако это отнюдь не единственный важный результат, проистекающий из единства, установленного Римом в Древнем мире. Совершенно явно, что Рим подарил всему Западу более высокоразвитую цивилизацию, чем была у него прежде. В течение одного или двух поколений благодаря ему провинции оказывались на той высоте, на достижение которой без посторонней помощи им потребовались бы столетия. Это вполне очевидно, к примеру, в вопросах правительства и порядка, любому читателю «Записок о Галльской войне» Цезаря [27] . И так было во всех аспектах цивилизации.

Эта империя также сдерживала германское завоевание в течение трех веков или более того. Рим остановил процесс вооруженной миграции, предвестниками которого были кимвры и тевтоны [28] в конце II века до нашей эры и который Ариовист [29] , несомненно, начал во времена Цезаря; и его снова начали Аларих [30] и Хлодвиг [31] . В промежутке между ними германцы атаковали римские преграды, и со времен Марка Аврелия с ними вели отчаянную борьбу, которая в конце концов стала безнадежной. Но этих четырех столетий, полученных Римом, оказалось достаточно. В течение них провинции полностью романизировались, христианство распространилось по всей империи и приобрело ту компактную и прочную организацию, которая была столь жизненно необходимой в неразберихе последующих лет [32] , а римское право получило свое научное развитие и точную формулировку.

Невозможно переоценить историческую важность того факта, что это было именно органическое единство, установленное Римом, а не просто соединение фрагментов, искусственно удерживаемых вместе вооруженной силой, благодаря которому цивилизованный мир стал как бы единой нацией. Более того, невозможно даже высказать этот факт словами так, чтобы передать его полное значение. Здесь на помощь читателю должно прийти его воображение. Мы уже показали, что именно таков был характер союза, установленного Римом. Союза не только внешнего, но существующего во всех областях мысли и деятельности; и он был всесторонним – Галлия стала настолько римской, что, когда римское правительство исчезло, галлы не могли и помыслить себя кем-то иными, если не римлянами. Непосредственным результатом этого было то, что романизированные жители провинций сразу же начали процесс романизации своих германских завоевателей и преуспели везде, где у них были хорошие шансы; и именно по этой причине, несмотря на падение Рима, римские институты не погибли вместе с ним.

Более отдаленным последствием этого было то сильное влияние, которое идея единства, одной охватывающей весь мир империи, оказывала на умы людей на протяжении всего раннего Средневековья. Именно оно вместе с влиянием другого, более реального союза – великой объединенной церкви, существование которой стало возможным только благодаря этому римскому единству, – удержало Европу от распада в эпоху феодализма. Еще более отдаленное последствие состоит в том, что современная федерация наций, которую мы называем христианским миром, основанная на столь неисчерпаемом кладезе общих идей и традиций, является результатом римского единства. Если бы не Рим, скорее всего, со временем она сформировалась бы благодаря чему-то иному, но так уж сложилась история, что это произошло благодаря Риму.

Наконец, это римское единство позволило распространиться христианству. При тех религиозных идеях, которые преобладали в Древнем мире до Рима, стоило христианскому миссионеру лишь попытаться объявить о своей религии за пределами Иудеи, как его арестовали бы и казнили за попытку совершить государственный переворот. Нужна была терпимость одной национальной религии к любой другой в империи и слияние всех местных национальных правительств, чья жизнь и процветание считались связанными с процветанием национальной религии, в великое всеохватывающее правительство, которое могло позволить себе терпеть любые формы религии, которые, по логике войны, оказались уступающими его религии, – все эти результаты завоеваний Рима потребовались для того, чтобы христианство стало всеобщим. Как говорит Ренан [33] : «Трудно представить себе, как могли бы преуспеть апостолы, как они вообще могли приступить к выполнению своего замысла в условиях, когда Малая Азия, Греция, Италия были разделены на сотни мелких республик, а в Галлии, Испании, Африке и Египте оставались в силе их старые национальные институты. Единство империи было необходимой предпосылкой для любого религиозного прозелитизма в широком смысле, если он хотел поставить себя выше национальностей».

Так, завоевание Римом мира и понимание того, как им воспользоваться, решающим образом повлияли на весь дальнейший ход истории. Но, помимо того, некоторые черты политических достижений Рима привели к чрезвычайно важным последствиям. И самое долгое влияние имело римское право.

Весьма значительный кодекс законов, сложившийся во времена республики, но несколько узкий и суровый в силу обстоятельств его племенного происхождения, в империи существовал в условиях, которые благоприятствовали как существенным изменениям его характера, так и очень быстрому и широкому распространению. Это уже был закон не мелкого государства или какого-то довольно однородного народа, но великой империи и множества совершенно разных этнических общностей, и эти обстоятельства, наряду с присущим Риму гением, должны были без какого-либо внешнего влияния привести к решительному смягчению самых грубых черт закона и его развитию в направлении общей справедливости. Но именно в это время возник стоицизм с его этическим учением, столь глубоко затронувшим римский разум, со многими его принципами, будто специально сформулированными так, чтобы применяться в той или иной системе права. Таковы источники того решительного улучшения и морально-научной реорганизации римского права, которые, начиная с первых лет II века, продолжались до тех пор, пока оно оставалось живой системой. Следует признать твердо установленным, что в этом процессе гуманизации права христианство не играло никакой роли, которую можно было бы проследить до достижения эпохи христианской империи в IV веке. Затем, хотя процесс гуманизации продолжается по уже сложившимся принципам, мы можем отметить некоторое влияние истинно христианских идей, а также богословских и церковных представлений.