Чтение онлайн

Россия также старалась укрепить свое могущество посредством внутренних реформ. В планы Петра Великого, однако, не входило заимствование у Западной и Центральной Европы политических норм наподобие советов и «свобод»: хаос в Польше отпугнул Россию от таких экспериментов. [256] «Вестернизация» для царя означала создание современного абсолютистского государства, способного к ускоренному экономическому развитию и мобилизации ресурсов. В целом не только правительство, но и общество России было нацелено на военную мобилизацию. Привилегии аристократов увязали напрямую с государственной службой. В 1722 году Петр обнародовал «Табель о рангах», где перечислялись соответствия между военными, гражданскими и придворными чинами. [257] Дворянам пожаловали взамен ничем не ограниченную власть над крестьянами. На современном языке, Россия была несвободной меритократией. В экономическом отношении царь потерпел неудачу. Хотя Россия – благодаря своему многочисленному населению – была самой богатой страной Европы, она продолжала сильно отставать в пересчете на подушевой доход и по другим показателям экономического развития. Но в политическом и военном отношении царь выиграл. Россия вступила в новый раунд борьбы за господство в Европе со сравнительно большой регулярной армией (более ста тысяч человек), которую в любой момент можно было пополнить из фактически «бездонного» источника живой силы.

По контрасту с другими значимыми странами, Пруссия обладала влиянием, далеко выходившим за пределы того, что гарантировала ей «природная», или «фундаментальная», сила. В семнадцатом веке прусское дворянство пожертвовало правом совещательного голоса в вопросах налоговой и внешней политики ради поддержки монархом крепостничества. Время от времени аристократы, впрочем, начинали требовать политического участия, что побудило Фридриха-Вильгельма заявить: он будет делать все, что потребуется, для «стабилизации суверенитета, как подобает rocher de bronze [258] ». В следующие два десятилетия он осуществил ряд государственных реформ, призванных повысить дееспособность правительства, например, в 1722 году учредил высший административный орган – «Генеральную директорию». Примерно через десять лет Фридрих-Вильгельм ввел знаменитую «кантональную систему», которая привязала крестьян к определенному полку и к конкретному землевладению. По этой схеме развивался эффективный «военно-аграрный комплекс»; дворяне несли государственную и воинскую службу офицерами, крестьяне обрабатывали землю и тянули армейскую лямку в качестве простых солдат. [259] Основу системы составляли государственные зернохранилища двойного назначения: они обеспечивали армию и снабжали население зерном в голодные времена; благосостояние и война, таким образом, были неразрывно связаны между собой. [260] Эта исключительно эффективная схема гарантировала Фридриху-Вильгельму постоянный приток рекрутов. К тому же она делала короля менее зависимым от иностранных наемников: примерно две трети армии составляли пруссаки, по меркам тех лет очень высокая цифра. Но все же имелась некая слабина, поскольку значительная часть населения, проживавшая в городах, по тем или иным причинам была «освобождена» от воинской службы. [261] Подлинный потенциал Пруссии пока еще не реализовался.

Общим для большинства этих реформ было допущение, что абсолютизм представляет собой наилучшую форму правления в стране и гарантирует наилучшую защиту государственных интересов за рубежом. Парламентские или корпоративные системы, с другой стороны, повсеместно считались коррумпированными, «хаотическими» и уязвимыми для иностранных интервенций. [262] По этой причине «реформаторская» партия в Польше в середине 1730-х годов пыталась ограничить права сейма в пользу более централизованного правления, способного противостоять иностранным государствам; «патриоты» же, напротив, утверждали, что лишь сохранение «золотых свобод» обеспечит необходимую «доблесть» для сопротивления иноземному господству. [263] В 1723 году монархия в Швеции предприняла неудачную попытку ослабить внешнее влияние посредством перехода от выборов к наследственности власти. Аналогичные проблемы наблюдались и в Соединенных провинциях, которые вступали в период длительного упадка после немалых усилий на борьбу с Людовиком XIV. В 1716–1717 годах секретарь Государственного совета Симон ван Слингеландт использовал «Великое собрание» Генеральных штатов для призыва к реформированию голландского правительства. В частности, он требовал, чтобы принимаемые центральным правительством решения не подлежали ратификации в собрания провинций и чтобы правительство получило полномочия добиваться соблюдения законодательства и правил налогообложения. План ван Слингеландта провалился главным образом потому, что провинции уже не боялись Франции настолько сильно, чтобы отказаться от автономии; вдобавок централизацию они воспринимали как восстановление ненавистного штатгальтерства под другим названием. Все это сильно повлияло на Европу в целом, поскольку слабая Голландия уже не могла служить привычным «барьером» и обеспечивать сохранение баланса сил. [264]

В Британии парламентская система тоже подверглась испытанию на прочность. Министры и их представители утверждали, что частые выборы «способствуют заговорам и интригам иностранных правителей» и ведут к злоупотреблениям со стороны союзников. По этой причине в середине 1716 года правительство добилось принятия так называемого Семилетнего закона, который увеличивал промежуток между выборами с трех до семи лет. Министры также выступали за регулярную армию, даже в мирное время, «дабы подавлять всякое возмущение дома и давать достойный отпор иноземным поползновениям и поддерживать наши усилия к сохранению надежного мира в Европе». Критики из числа тори и вигов, с другой стороны, требовали сделать внешнюю политику кабинета подотчетной парламенту, настаивали на обнародовании дипломатических документов и хотели, чтобы парламенту предоставили право одобрять договоры и выделение субсидий иностранным государствам. В регулярной армии они видели, как откровенно выразился один парламентарий, нечто противоположное «свободному исполнению законов страны». Необходимость обороны от внешней агрессии якобы маскировала домашний деспотизм. Сколько стран, риторически вопрошал он, «утратило свою свободу» под предлогом противостояния «амбициозным планам соседних наций и важности сохранения баланса сил?» [265]

На первый взгляд, эти споры отражали убежденность европейцев в том, что всякие действия, ограничивающие власть короны в своей стране, неизбежно ослабляли способность государства защищать свои интересы за рубежом. На самом деле британская система могла похвалиться двумя значимыми преимуществами. Во-первых, очень высокий уровень политического участия сделал Британию страной, вызывавшей наибольшее доверие, и тем самым позволил мобилизовать невероятные финансовые ресурсы и обеспечить «экономическое могущество». [266] Во-вторых, парламент и публичная сфера служили этаким форумом, на котором озвучивались и оттачивались британские интересы, что делало политику страны более содержательной и гибкой. Существовала, таким образом, прямая связь между отечественными свободами и внешнеполитическими интересами, хотя это, разумеется, не было необходимым или нерушимым условием, что доказывал пример Речи Посполитой.

Турция под натиском внешних угроз также укрепляла внутреннюю сплоченность. Османы, жаловался янычар Гассан Курди, отставали в финансовом и в технологическом отношении, им недоставало «казны и артиллерии», и они «слишком медленно» принимали решения и страдали от «усталости и непослушания». [267] К сожалению, структура и традиции Османской империи совершенно не годились ни для парламентской, ни для абсолютистской формы правления, присущих остальной Европе. Порта поэтому передавала все больше власти регионам. Вызов современности не привел и к формированию в империи публичной сферы: «книги советов», какое-то время распространявшиеся среди османов, игнорировали вопросы внешней политики, поскольку та считалась секретом, запретным для подданных. [268] Турция в итоге «выпадала» из общеевропейской тенденции к централизации, секуляризации и – по крайней мере, на западе – к большему политическому участию. Поражения османов в конце семнадцатого и в начале восемнадцатого столетия вместо этого породили сильное стремление к моральному и духовному возрождению. Многие мусульмане отвергали технические и политические объяснения слабости ислама в современном мире. Они винили свое правительство в недостатке истинного благочестия и в покровительстве религиозным ересям в самом сердце мусульманского мира (дар уль-ислам). Критики требовали «больше ислама». [269] По этой причине арабский проповедник Мухаммад ибн Абдуль Ваххаб (1703–1792) призывал к исламской реформации, возвращению к «чистым» принципам средневекового ислама. К концу столетия он объединил силы с Мухаммадом ибн Саудом и поднял на борьбу против османов едва ли не весь «Арабский» полуостров. Другими словами, религиозная радикализация арабского мира началась в Центральной Европе, под стенами Вены.

Если внутренние реформы были одним способом усиления внешнего влияния, то другим способом являлась заморская экспансия. Самым очевидным, хотя и все более маргинальным источником здесь служило прямое извлечение ресурсов. Испания, в частности, долгие годы финансировала свои военные расходы за счет доходов от колонизации Центральной и Южной Америки. Большинство других стран, однако, извлекали из экспансии косвенную выгоду. Британия и Франция, к примеру, воспринимали мирную колониальную торговлю и рыболовство как жизненно важный способ подготовки моряков к службе в военном флоте. В более широком смысле все колониальные государства трактовали заморскую торговлю (и коммерцию в целом) как на неотъемлемую составляющую государственной власти. По словам аббата Сен-Пьер, французский политический теоретик и дипломат (его мнение одобрял кардинал Андре-Эркюль де Флери, министр Франции), «если мы сделаем так, чтобы коммерция процветала, у нас будет столько солдат, сколько мы захотим; если же допустим, чтобы коммерция одрябла, солдат станет меньше – и меньше денег на их содержание». В Британии подобные заявления уже с конца семнадцатого века сделались рутиной. Впрочем, далеко не все разделяли эти взгляды, особенно в Северной и Восточной Европе, где интерес к колониальному предпринимательству оставался малым. Так, Фридрих Вильгельм продал голландцам Гросс-Фридрихсбург – принадлежавшую Пруссии территорию в Западной Африке (в нынешней Гане), поскольку «всегда считал колониальную торговлю пустяком и химерой». [270]

В ходе войны за польское наследство Австрия понесла серьезные потери, хотя унижение ни в коем случае не было полным. Российская военная помощь в Германии и согласие с «Прагматической санкцией» обошлись очень дорого. Теперь Россия ожидала, что Австрия поддержит (или, по крайней мере, не станет возражать) ее наступление на Османскую империю. Русские намеревались захватить все северное побережье Черного моря, аннексировать Крым и оккупировать Молдавию и Валахию. Причем это были лишь первые шаги: далее Россия собиралась совершить бросок на юг и захватить сам Константинополь. В 1736 году фельдмаршал Миних, автор этого трехлетнего плана, заявил: «В самой первой, древнейшей греко-христианской церкви, в знаменитом восточном храме Святой Софии в Константинополе, царица будет коронована как императрица греческая и дарует мир. И кто тогда спросит, чей по праву титул? Того, кто коронован и помазан во Франкфурте или в Стамбуле?» [271] Другими словами, поход России на юг имел целью прежде всего создание альтернативы имперской легитимности Священной Римской империи. [272]

Все пошло не так, как предполагали Австрия и Россия. В апреле 1736 года русские напали на Турцию, и Габсбурги последовали их примеру в следующем году. Османская империя, впрочем, выстояла и нанесла удачный ответный удар. Нападение австрийцев и русских было отражено, удалось вернуть территории, уступленные Габсбургам в 1717–1718 годах, важнейшая линия крепостей от Азова до Белграда была восстановлена более или менее в том же виде, в каком она пребывала в конце предыдущего века. [273] Второй раз за последние десять лет Вена потерпела изрядное унижение. Причины слабости Габсбургов заключались в природе монархии, а также в ее невероятно неуклюжей организации принятия решений и управления, что часто приводило к параличу власти. Как писал британский посол в Вене в 1735 году, «малейшее дело требует у них составления меморандума, а меморандум – совещания; даже если в городе пожар, они созовут собрание и будут спорить, надо ли гасить огонь и каким образом». Иными словами, монархические правительства могут иметь высокую степень совещательности и далеко не всегда более решительны, чем представительные системы, ими презираемые. В восемнадцатом столетии стало ясно, что возрастание бюрократизации в континентальных европейских государствах затрудняет принятие решений, тогда как парламентская Британия с ее чрезвычайной ясностью идеалов остается гибкой и твердой в решениях. [274]

При этом британская система была уязвимой перед «приступами иррациональности». Кабинет испытал это на собственном опыте, когда в 1730-х годах колониальные и морские споры с Испанией обернулись всплеском народной ксенофобии и агрессивности. Случай с британским моряком Дженкинсом, которому испанские guarda costas, то есть береговая охрана, отрезали ухо, был весьма показательным. Критики внутри и вовне парламента теперь сочетали стратегические концепции с призывами к более широкому политическому участию во имя «подавления коррупции и исправления слабости» двора и правительства. Уильям Палтни, парламентарий-оппозиционер из вигов, требовал наделить парламент, «высший и главный совещательный орган Его Величества», правом изучать всю дипломатическую корреспонденцию. В результате ожесточенных публичных и парламентских споров провалился компромиссный договор с Испанией. «Войну за ухо Дженкинса» в ноябре 1739 года Британия начала с того, что принялась, вспомнив об успехах сэра Фрэнсиса Дрейка, грабить испанские торговые суда и разорять колонии. Некоторые оптимисты даже надеялись, как выразился один влиятельный аристократ, что «интервенция позволит населению колоний сбросить испанское ярмо». [275] Скептики сомневались, что Испанию возможно «уломать» быстро. [276] Премьер-министр Роберт Уолпол говорил: «Сейчас они звонят в колокола, но скоро будут заламывать руки». [277] Так все и вышло: после ряда быстрых побед, включая стремительный захват Портобелло, британцы вскоре были остановлены перед колумбийской крепостью Картахена. [278]

Одержимость морской и колониальной экспансией дорого стоила Британии в Европе и положению правительства в стране. Франция набирала силу на континенте, заключила финансовый договор со Швецией и даже сблизилась с ослабевшими Габсбургами. В декабре 1738 года были обнародованы планы двойного франко-испанского бракосочетания; примерно тогда же короля и его министров напугала прусская угроза Ганноверу. Важнее всего было то, что французы, обезопасив свой европейский фланг, стали задумываться о сосредоточении сил и ресурсов для противостояния Британии на море. Лондон остро ощущал эту опасность. «Если не отвлечь ее сухопутной войной на континенте, при том, что у нас нет никакой защиты от вторжения из Франции, помимо наших войск, – сказал британский политик Хорас Уоппол, – боюсь, что уже следующей весной или летом война охватит остров». [279] Связь между европейским балансом сил и морской безопасностью Англии была совершенно очевидной для современников.