Чтение онлайн

– Чего уставился?
– спросила она, поднимаясь.
– Не видал, что ли?

Я всякое видал. И отвернулся. В реке отражались огни стоявшей у противоположного берега "Авроры". Неподалеку веселились иностранцы, орали, пили из горлышек экспортную водку из граненых бутылок и пробовали материться по-русски. А потом одна дама присела на парапет - помочиться. Ее держали за руки, с визгом и хохотом.

Я сразу вспомнил рассказ моих блокадников, и мне стало тошно.

Менты от гостиницы глупо ржали, не вмешиваясь. Ну как же, гости города! Полные карманы долларов - кто же их тронет?

Другое дело - наша малолетняя давалка...

– Ты откуда?
– спросил я, поворачиваясь к ней. Она стояла у парапета, пытаясь стереть грязь с коротенькой белой юбочки.

– А тебе чего?

– Так, - сказал я. Кивнул в сторону веселой кампании.
– Вон те, видать, из Финляндии...

– Гады, жмоты, жлобы немые!
– ругнулась проститутка. Потом покосилась на меня: - Курить хочешь?

Я кивнул. Она достала из кармана кожаной курточки "Мальборо".

Мы закурили. - Вообще-то я из Вологды, - сказала она через некоторое время.

Я молчал, пускал дым в сторону кампании, удалявшейся по набережной Фокина.

– Ну, не из самой... Из Сокола...
– она повернулась ко мне.
– Город такой - может, слышал?

Я покачал головой.

– Ну, не из самого Сокола...
– неуверенно сказала она. И замолчала. Я разглядел ее получше. Годов неопределенных - в смысле, от пятнадцати до двадцати пяти, под краской не видно. Одежка вроде модная, а значит, дорогая. Слегка обкуренная.

Я докурил, сказал:

– Клиент сорвался?

Она неохотно ответила:

– Ну... Да так себе клиент, трепло, да еще педик. И небогатый, видно. Спустил штаны и бегал с голой задницей по номеру. Он думал, я возбуждаюсь, а я со смеху помирала.

– А много тебе платят?

– Заплатить, что ли, хочешь?
– покосилась она на меня.

– Ну... смотря сколько.

Она махнула рукой, сплюнула.

– Куда тебе...

– Зря, - я покачал головой.
– Не гляди, что я по-простому одет. Может, я прибедняюсь, а дома - чемоданы с деньгами.

Она округлила было глаза, потом засмеялась. Смеялась, пока тушь не потекла.

– А ты где живешь-то?

– В районе Гражданки.

– Далеко...

– Не пешком же...

Она подумала.

– Вообще-то, мне отработать надо. А то завтра эти волки сюда не пустят, - она кивнула в сторону гостиницы. Потом сказала:

– Сотню дашь?

– Пятьдесят, - сказал я.
– Ну, а если понравится, то и сотню.

– Ну ладно.

Она деловито щелкнула замочком, достала из косметички зеркальце, посмотрела на себя, припудрила фингал.

– Не бойся, я не заразная. Заразных отлавливают и бьют. Чтоб клиентов не отпугивать. А если сомневаешься - презервативы у меня с собой...

* * *

Мы остановили такси и поехали.

Она молчала всю дорогу, только однажды спросила:

– А выпить есть?

– Коньяк устроит?

– Устроит... По вашей бедности...

Водила виду не подавал, косяка не давил. Все-таки я от него старался отворачиваться. И высадить попросил за несколько кварталов. Даже сказал, будто случайно:

– Ну вот и приехали.

Пошли коротким путем, дворами и скверами. Она молчала, только цокали каблучки, как копытца.

* * *

Пришли. Она заперлась в моем совмещенном, а я на кухне разлил коньяк, приготовил яблок на закуску.

Она - глазастая - выйдя из ванны, спросила:

– А ты что, доктор, что ли?

– Доктор.

– Не гинеколог, случайно?

– Нет, терапевт.

– А-а...
– протянула.
– А я смотрю - у тебя тут лекарства везде. Дома, что ли, принимаешь?

– Бывает, - соврал я.

Выпили. Я - пару рюмок, она - три или четыре. И улеглись на мой временно холостяцкий диван. Все было нормально, она даже постонать успела вполне натурально, позиции меняла сама.

Перекурили - и снова.

Было четыре утра. Я принес ей в кровать коньяку, яблоко, пепельницу.

– А колес у тебя нет?
– спросила она.

– Чего нет, того нет.

– А еще доктор...

Она выпила, покурила.

– Слушай, я посплю, а? Тебе во сколько на работу?

Я сказал.

– Ну, разбуди...

И уснула мгновенно, младенческим сном. Даже похрапывать начала.

А я стоял у окна и смотрел, как серый рассвет вползает в город, как загораются окна в домах напротив; вот захлопали двери подъездов, во дворе раздался лай: хозяева пошли выгуливать собак. Питерских собак, наглых и сытых, которых я ненавидел.

До утра пил кофе, потом постоял под душем. Потом разбудил ее.

Она чесалась и зевала, от нее скверно несло перегаром.

Опохмелилась коньяком, выпила кофе, оделась. Кстати, юбку надела новую - у нее в сумке оказался целый вещевой склад.

– Ну, понравилось?
– спросила она лениво.

Я молча протянул ей 50 рублей.

Она вытаращила глаза:

– Это что?

– Деньги.

– Да какие это деньги? Я о баксах говорила!..

Я пожал плечами. Она взяла деньги, спрятала, и, собираясь, все ворчала:

– Вот свяжись с такой деревней. Чмо.

Я молчал.

Она правильно поняла молчание. Сказала:

– Ну, привет, - и ушла.

Experimentum in corpus vile не получилось.

И, между прочим, эта сучка сперла у меня непочатую бутылку коньяку и пару стеклянных шприцов. Надо же - а я и не заметил.

* * *

Олимпиада Петровна вызвала меня. Я перезвонил ей, она сказала:

– Афоню выписали домой, умирать...

Когда я пришел - был уже вечер, - Олимпиада Петровна встретила меня словами:

– Совсем плох...

Я вымыл руки, прошел за занавеску к Афанасию Неофитовичу.

Лицо его было неподвижным и синюшного цвета. Он приоткрыл рот и долго, мучительно выговаривал одну единственную фразу:

– Вы уж... не обижайте... Липа все сделает...

Я посмотрел: ему прописали омнопон, десяток ампул лежали в коробке на тумбочке, здесь же были одноразовые шприцы - неслыханная по тем временам роскошь. Впрочем, блокадников тогда обеспечивали по высшему разряду.