Чтение онлайн

Естественно, это зависело от общественного уклада — в семье или племени представления о загробном мире были иными, чем у народа, граждан империи, — от традиций, от множества факторов, включая географический. Вблизи активно действующих вулканов зарождались иные мифы, нежели в долинах рек. У людей, не знакомых с общностью многочисленнее семейной ячейки или племени, возникали иные представления о потустороннем мире, чем у жителей гигантских империй, существование коих считалось незыблемым. Загробный мир христиан — космический, включающий в себя и Царство Небесное, готовый принять всех христиан из всех народов, — на мой взгляд, несет на себе печать Римской империи, где пользовались привилегированным положением те, кто оказал особые услуги главе империи, ее царю и богу, или же попросту снискал его расположение.

Страх бесследно кануть в небытие зачастую причиняет не меньшие страдания, чем физические муки агонии. В какой степени удавалось религиям смягчить, нейтрализовать этот фактор? Которая из ныне существующих конфессий наиболее эффективно помогает верующим в достижении этой цели?

Те, кому дано верить в посмертное существование, да хранят эту веру как драгоценное сокровище, облегчающее последние дни!

Но каково смотреть в лицо смерти тем, кто не способен уверовать ни в одно из множества представлений о загробном бытии? (Возможно, именно потому, что теперь бытует множество взаимоисключающих, несовместимых представлений об этом предполагаемом существовании.)

В давние времена, в период формирования крупнейших религий мира, люди, как правило, знали только свою культуру и свою собственную религию. Поэтому даже человек пытливого ума без малейших сомнений и колебаний принимал свою религию как единственно возможную и правильную. Люди верили, что неведомый и незримый трансцендентный мир заселен божествами или же находится во власти единого Всемогущего Бога. Однако при современном уровне информации у них есть практически неограниченные возможности знакомиться с культурой других народов, их религиозными верованиями и представлениями о потустороннем мире, и благодаря своему «многознанию» они все меньше уповают на вечное блаженство.

Разумеется, многие и поныне считают свою веру единственно благой и правильной, а свои представления о загробном мире безусловно верными. Достойна ли зависти подобная стойкость взглядов? Возможно. Но не каждый способен отречься на всю жизнь от сладостной муки раздумий. Если отдаешь себе отчет в различии культур и уважаешь религиозные убеждения других, считая их равноценными своим собственным, в таком случае нельзя ставить себя выше этих людей, а свою веру, свои представления о загробном мире полагать единственно правильными. И конечно же, становится все меньше тех, кто верит, будто бы у врат потустороннего мира нас встретит святой Петр с толстым гроссбухом и, сверясь с записями, определит на вечное поселение в ад или рай.

Кстати, избавиться от страха смерти человеку издавна мешала фантазия, рисующая картины адских мучений, хотя пора бы признать, что преисподняя, царство Сатаны или Люцифера — плод воображения наших предков, потому что их чувство справедливости было уязвлено мыслью о загробной благодати, равно ожидающей как праведников, так и грешников. Да и Церковь подлила масла в адское пламя: например, согласно католическому учению, в ад могут угодить не только закоренелые грешники — достаточно праведнику совершить перед смертью одно-единственное прегрешение и не успеть покаяться, получить отпущение, и вечные муки ему обеспечены. Зато грешникам, успевшим покаяться или — в былые времена — купить индульгенцию, дозволено рассчитывать на вечное блаженство. «Да уж, разношерстная компания там подберется, — думалось мне в незрелую детскую пору, — с такими нелегко будет ужиться».

Хотя сам я давно не способен верить в благостный идеал Царства Небесного, я возражал бы против любого закона, препятствующего достижению легкой смерти для людей, верующих в загробный мир. Ну, скажем, я считаю несправедливым отказывать им в случае эвтаназии в последнем причастии или погребении в освященную землю. Зато и я, в свою очередь, хочу, чтобы те, для кого вера и ее институты облегчают смерть, не поддерживали законы, запрещающие различные способы эвтаназии, дающей другим людям возможность примирения с кончиной. Напротив, пусть и они признают наше — надеюсь, узаконенное в недалеком будущем — секулярное мировоззрение и соответствующие обряды. Впрочем, речь об этом пойдет ниже.

До сих пор ритуалы смерти и похорон формировались под знаком языческих, а затем монотеистических воззрений. Об этом свидетельствуют еда и сокровища, полагаемые в гробницу, монета под язык усопшего — дабы расплатиться с Хароном [1] , перевозчиком через реку Стикс, — последнее помазание и его бесчисленные варианты. В конечном счете все это свидетельствует о страстном желании благой и легкой смерти. И о роли веры в облегчении смерти, в эвтаназии и эвтелии.

Возможно, кое-кто из читателей сочтет еретическими мои попытки объяснить библейские легенды о сотворении мира, об изгнании из рая и т. п. не столько Божественным откровением, сколько определенными устремлениями наших предков. Скажу в свое оправдание: я не подвергаю сомнению, что для составителей Библии загадки природы, природные явления были именно Божественным откровением. Тогда многим событиям, явлениям не находилось рационального объяснения, поэтому они, естественно, воспринимались как Божественное вмешательство. Чудом считалось вызволение еврейского народа из египетского рабства. Если, конечно, пленение как таковое вообще имело место: современные исследователи той эпохи все чаще ставят под сомнение этот факт. Не исключено, что легенда эта, воспринятая как Божественное откровение, в метафорической форме отражает злоключения Авраамова племени, обретшего веру в единого Бога ценой тяжких борений и стремящегося избавиться от рабства многобожия. А выражаясь точнее, легенда повествует о том, как предводители народа, пророки его стремились высвободить своих соплеменников из оков прошлого.

Попытаемся разобраться, что понимать под Божественным откровением в свете наших теперешних знаний. Прошла ли пора подобных откровений? И если да, то почему? Допустимо ли предположение, что мысли и представления двухтрехтысячелетней давности более значимы и авторитетны, чем зарождающиеся сегодня? И ближе ли подходили к пониманию трансцендентного наши предки в библейскую эпоху, чем мы в период господства научных знаний?

Ответить на последний вопрос нетрудно: если понимать под трансцендентным нечто недоступное нашему разумению, великую загадку, повергающую ниц, то наши прародители, можно сказать, воистину жили в мире трансцендентного, в царстве тайн и загадок. Все, что происходило с ними и вокруг них, от вспышек молнии до грохота грома, от управляемых незримой рукой небесных тел до грозного затмения Солнца, от тайны зарождения жизни до таинства неотвратимой смерти, — все казалось непонятным и непостижимым. И в чудеса верилось с легкостью, ведь людям казалось естественным, что в дарованном им Саду обретался Творец и Создатель всего сущего, воплощение трансцендентного — Господь Бог, ходящий «в раю во время прохлады дня» (Быт. 3:8). До того как человек осознал непреложный факт вращения Земли, легко было верить, что «остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим» (Иис. Нав. 10:13).

Поскольку процесс зарождения мысли и оформления ее в слова недостаточно изучен и поныне (а в давние времена и вовсе был недоступен разумению), то вполне понятно, что пращуры наши, задумываясь над устройством мира, над смыслом жизни, осеняющие их открытия и идеи воспринимали как Божественное откровение.

Когда меня спрашивают, откуда берутся в моих сочинениях те или иные непривычные, а то и «еретические» мысли или порожденные воображением герои романов, я, как правило, отвечаю, что откуда-то из глубин подсознания. Однако я пока еще никогда не писал о том, каким я представляю себе отношение между подсознанием, то есть трансцендентной частью нашего сознательного мышления и абсолютно трансцендентным. Рискну лишь высказать предположение, что это, пожалуй, одно и то же. Во всяком случае, одно неотторжимо от другого.

Поэтому я отнюдь не считаю недопустимым, что Моисей (для тех, кто полагает именно его автором Пятикнижия) или любой другой, кто внес свой вклад в написание легенд о сотворении мира и прочих мифов, точно так же исходили из наблюдений над природой, животным миром и жизнью людей, как несколько тысячелетий спустя современные ученые, пытающиеся постичь истоки и историю происхождения рода человеческого. И не исключаю — более того, уверен, — что в процессе осмысления наблюдений важную роль играли и функции подсознания, «интуиция». Тот же механизм действует и поныне в любой творческой работе, включая анализ научных наблюдений, закономерно разрушающих прежние представления, чтобы построить новые теории, миры, убеждения.