Чтение онлайн

– Ааааа, – протянул я, – понятно. Как же без качеств то? Без милосердия и без терпения. У нас тут как раз все заточено под это дело.

Я задумался о том, насколько корпоративно устроена система этого самого Ньютона. Придумал там, на небесах, иерархию и цветовую дифференциацию душ, чтобы хомячкам было проще понимать устои веры. Все секты устроены по принципу движения по служебной лестнице. Даже в смирении люди должны видеть карьерную перспективу. Чем лучше смиряешься, тем фиолетовей душа. Если будешь очень терпеливым и милосердным, могут даже продвинуть до гидов и перестанут раз за разом ссылать в какой-нибудь Салехард. Мне вспомнилось, что у христиан вполне официально существует иерархическое деление ангелов: ну всякие там серафимы, херувимы, престолы и власти. Этой системе у демонов соответствует своя какая-то многоуровневая организационная структура, согласно которой Бафомет, видимо, главнее Баала и может на него плевать. А если есть иерархия, значит, должен быть и регулярный менеджмент со всеми вытекающими нормативными документами, регламентами и служебными записками. Кто-то очень прозорливый придумал выражение «небесная канцелярия»…

– Знаешь, у кого из наших самая крутая душа? – вывел меня из бюрократической задумчивости Димон.

– У кого же?

– У Валеры. Валера вообще зондер-душой обладает! Вот он ближе всех нас вместе взятых к Абсолюту.

Не стоит обманываться в данном случае применением слова «зондер». Дима даже понятия не имел о том, что такое «зондеркоманды» и какой сомнительной славой они покрыли себя в холоде Аушвица. Не читал мой товарищ мемориалов фашиста Хесса, не вникал и не хотел вникать в этимологию. Услышанное от кого-то, это словечко невесть как закрепилось в Мироновском лексиконе и стало частью самодельного сленга, который заменял моему другу литературный русский язык. Таким образом, обидеть нашего дорогого товарища Валеру Дима совсем не желал. «Зондерами» он называл всех тех, кто добился значимых успехов и мог быть примером для подражания в какой-либо области. Самым главным «зондером» современности считался Путин. Что же касается Валеры, то имею сказать следующее: психографический портрет этого прекрасного человека, несомненно, поможет любопытствующему гражданину в полной мере осознать суть цветовой иерархии душ.

Мы познакомились с Валерием Николаевичем Рыжовым на одном из вступительных экзаменов в университет, и он сразу поразил меня манерой беспрестанно улыбаться, а также огорошил заявлением, что собирается стать вовсе не менеджером по маркетингу, а батюшкой. На вид он был высок, худ, бледен, востронос и благолепен, как Иисус у Тициана. За прошедшие с момента нашей первой встречи семнадцать лет Валера заработал стойкую, как запах хлорки в бассейне, репутацию добряка, весельчака, вернейшего товарища и кромешного распиздяя. Его отличала практически полная индифферентность к мирским проблемам, а также заразная манера не заморачиваться по пустякам. Он ходил в длинном плаще, какие вышли из моды еще до нашего с ним рождения, а в руке носил дипломат, который обыкновенно бывал совершенно пуст, если бы не одинокая бутылка портера. Николаич (так мы называли нашего друга) имел свойство легко расставаться с предметами быта и не испытывал по этому поводу фрустраций, оставляя за собой след из потерянных ключей, документов, телефонов, зарядок, носков и запонок. Не склонный к рефлексии, он с хрустом проглатывал мелкие житейские неурядицы вроде заваленных экзаменов и всегда готов был принять друзей в доставшейся ему по наследству от бабушки двушке на задворках питерских окраин. Там, напившись сверх всякой меры поддельным вермутом, мы рассуждали о роли бога в жизни каждого из нас, и Николаич не раз признавался, что видит себя в большей степени столпом света, чем человеком, а еще умеет вылетать из тела, погружаясь в молитву. Обладающий сенсорным восприятием добра и зла, он сторонился нехороших людей и тщеславных замыслов. Блаженная простота нашего товарища была заразительна и приятна, поэтому Валера жил, окруженный доброжелателями, на лицах которых отражалась его странноватая улыбка, как бы говорившая всем на свете: «А вам не кажется, что нас где-то наебывают?» Мы с удовольствием прощали Николаичу его тихие странности и радостно разделяли мелкие бытовые неудобства, которые неизбежно возникали там, где он оказывался. Легкая святость этого необычного паренька в допотопном плаще была очевидна для всех. И пусть трактовка этой святости колебалась у разных людей в диапазоне от «красавчик» до «малахольный какой-то», Дима был, несомненно, прав в одном: на невидимой шкале близости к любому возможному моральному ординару Николаич давал сто очков форы кому угодно из нас. Я не готов обосновать этот тезис доказательно, но интуитивно убежден в его непреложной истинности. Любви и благодарности у Валеры всегда было столько, что можно солить и запасать на зиму.

Забавно бывало также наблюдать Диму и Валеру вместе. Если, к примеру, затевалась какая-нибудь вечеринка, я обыкновенно садился на диван в гостиной комнате со стаканом и сохранял в общем и целом неподвижность. Друзья же, напротив, двигались весьма много, но как-то совершенно по-разному. Миронов, единственный из нас, кто имел представление о том, как должен выглядеть окружающий мир, занимался организацией пространства. Он выдвигал журнальный столик на середину комнаты, доставал из необъятных недр своего рюкзака ароматические свечи и зажигал их, ходил туда-сюда из комнаты в кухню и назад со стаканами и тарелками, куда позже выкладывал морскую капусту и консервы из печени рыб тресковых пород. Валера также постоянно перемещался, но делал это без всякой видимой цели и смысла. Он бессистемно переходил из одной комнаты в другую, почесывал затылок, стоял некоторое время просто так, а затем направлялся, например, в кухню. Подобное броуновское движение могло продолжаться довольно длительное время, пока наконец все мы не упокаивались за столом, приведенные к единому знаменателю каким-нибудь недорогим коньяком.

Вспомнив о нашем блаженном друге, я, как всегда, заулыбался. Вот она – настоящая магия. Такой владеют лишь единицы. Есть люди, о которых просто приятно подумать и порадоваться, что они все-таки существуют на свете, живя вопреки специфике внешней среды, которая диктует нам исключительно злые помыслы и намерения. Я даже немного внутренне примирился с новой Диминой религией. Не так уж она и плоха, если высоко котирует Николаича. Один важный вопрос тем не менее оставался невыясненным: кто таков загадочный демиург у Мироновской вселенной и каковы его технико-тактические характеристики?

– А что за Абсолют такой? Это Бог? – для столь фундаментального вопроса обстановка была не совсем торжественной, но Диму это ни капли не смутило.

– Можно и Богом назвать, но тогда это единый Бог. Не христианский и не Аллах, а всеобщий Бог – Абсолют. Из него самоизвлекаются души. Но они сначала слабые, блеклые, и Абсолют отправляет их, новорожденных, в Великий Университет. Потом души, прокачавшись через земные воплощения, возвращаются назад, сливаясь с Абсолютом, делая Абсолют сильнее. Вот воссоединение с этим единым духовным началом и является конечной целью каждого из нас в бесконечной череде перерождений.

Я, конечно, всегда знал, что любая теософская беседа с Дмитрием Сильвестровичем заранее обречена на безыдейность по причине его глубокой дремучести в гуманитарных вопросах. Все-таки, если уж ты взялся презентовать нового Бога, постарайся быть поубедительней в деталях, а то рискуешь потерять адепта еще до первой мессы. Абсолют мне совсем не понравился. Рождает души, заставляет учиться неведомо сколько жизней, откармливает (от слова карма), а потом поглощает себе на пользу, как я ту корову, взращенную на зерновом питании. Какой-то спиритический каннибализм получается. Да и сама идея не совсем уж нова. Ей примерно две с половиной тысячи лет. Перед моим мысленным взором во весь свой средний рост встал Михаил Борисович Пиотровский в пиджаке болотного цвета и интерьерах эрмитажного лектория. Поправляя очки, сей ученый призрак изрек: «Если зороастриста правильно похоронить на вершине утеса без доступа к земляным червякам, его душа непременно сольется с Ахурамаздой». Смутное воспоминание еще из тех прекрасных времен, когда я всерьез отличал сасанидов от селевкидов. Следом за Михаил Борисовичем место на воображаемой кафедре заняла Валентина Евгеньевна Матросова [2] , мой преподаватель классической философии. Надрывно и иронично перевесившись через трибунку в университетском актовом зале, сия почтенная мегера молвила следующее: «В диалоге „Федр“ Платона предложена мифологическая картина, отражающая существование бессмертной души. Душа изначально пребывает в сфере чистого бытия, не причастного ничему временному и меняющемуся, в царстве чистых форм, идей или эйдосов. Человеческие души иногда имеют даже возможность заглянуть в занебесную область сверхсущностного бытия, но это дается с большим усилием, и далеко не все они способны на подобное. Души людей из-за своего несовершенства часто падают из сферы чистых форм и вынуждены проводить время здесь, на Земле, вселившись в то или иное тело, но все равно стремятся соединиться в цельности Эрота». Точно-точно. Древние мудрецы учили нас, что всемирная душа распределена равномерно между всеми без исключения людьми на свете. А потом уже дотошные и узколобые христиане слепили из нее по частям единого Бога…

Меня не покидало смутное ощущение, что я все это уже где-то слышал. Что Димина теория глубоко вторична и была многократно восславлена и развенчана на сотнях и тысячах не читанных им страниц. Чтобы донести эту несложную мысль до товарища, я решил оставить в покое древних философов и привлечь в свидетели кого-нибудь более современного и популярного…

– Мне это напоминает книжку «Империя Ангелов»… Вербера, кажется, – вслух продолжил я, – там примерно такой же заход был, там…

– Писатели все немножко пророки, – Миронов не дал мне договорить, – они что-то чувствуют. Эта перегородка между полушариями, она не совсем непроницаема, что ли. Какие-то сигналы могут проходить сквозь нее и, искажаясь, трансформироваться в различные истории. Откуда берутся сказки, книги про параллельные миры, та же фантастика, которую ты так любишь? Вообще все творчество, если вдуматься? Из левого полушария! Воспоминания прошлых жизней, знания о смежных измерениях, которые содержатся в левом полушарии, – они как бы цепляют сознание сквозь междинную перегородку. Подобные видения туманны и неясны, как отражение в старом зеркале, но обретают в голове автора вид фантастических сюжетов. Толкиен твой, например, явно видел что-то, выходящее за пределы известного нам пространства. И не случайно тема самопожертвования – ключевая во «Властелине колец». Долгий путь к трудной цели, осознание собственного предначертания и принятие выбранной судьбы. А в конце этот… хоббит отправляется в запредельные, недостижимые для смертного области, то есть как раз в объятия Абсолюта. Очень четкая аллегория.

Мне вспомнилось, что сам профессор утверждал, будто перестал пользоваться аллегориями с тех пор, как стал слишком ленивым, чтобы их замечать. Но как таковая мысль о том, что в некоторых книжках мир Духа просвечивает, будто призрак, сквозь бледное лицо автора, показалась мне на удивление гармоничной и правильной. В этой идее, по крайней мере, заложен поэтизм, а именно он – основа любого волшебства. Древние маги и колдуны всех племен и народов, сплетая свои неизменно ритмичные и зачастую рифмованные заклинания, не стали бы тратить время попусту на ненужные красивости. Если нужно найти точки стыковки реального и волшебного, я бы начал искать там, где буквы красиво складываются в слоги, а слоги – в рифмы.

– К тому же возможна связь с гидами, – продолжал свою лекцию по метафизическому естествознанию Дмитрий. – Тот же гипноз. В гипнозе практически любой человек может увидеть свои прошлые жизни. Существуют еще медиумы. Это такие люди, которые способны разговаривать с миром Духа, находясь в глубоком трансе. Они как бы умеют выискивать бреши в сплошном заборе, который воздвигнут между нами и Великим Университетом. По сути, медиумы – сбой в системе. Связи между мирами быть не должно, так же как и связи между полушариями мозга.

Тем временем я понял, что мы окончательно потерялись. Местность вокруг выглядела совершенно незнакомой. Теперь мы ехали вдоль какого-то длинного водоема – то ли речки, то ли вытянутого озера, а может, берега залива. Сама дорога казалась мне трагически живописной. Она была мрачна, словно иллюстрация к готическому роману, посыпана мокрой хвоей и явно не вела туда, куда надо, как и положено всем таинственным дорогам. Миронова это не смущало. Он воспринимал путь как часть приключения, не ставя перед собой задачу непременно попасть из точки А в точку Б как можно скорее. Лишние два часа в машине были для Димы ничем не лучше и не хуже, чем два часа в Антошиной гостиной рядом с небольшим камином, который от века служил мне погребальным костром лета.