Чтение онлайн

Первые три ряда легли за полминуты. Четвёртый и пятый перешагнули павших и продолжили наступление, и по ним тут же ударили шаманы. Кельрак наблюдал сверху, зависнув почти под потолком. Отсюда горлышко выглядело как горло чудовища — тёмное, узкое, залитое рыжим светом огненных духов. Шаманы дерро работали грязно, но эффективно: они не плели заклинаний в привычном арканном смысле, а просто вливали силу и команды в прирученных духов, а те влияли на явный мир, на каменную породу, заставляя её раскаляться, трескаться, выплёвывать осколки. Камень под ногами драугров превращался в лаву, и мертвецы проваливались по колено, по пояс, застревали и горели. Коридор наполнился дымом, запахом калёного железа и сладковатой вонью горящей нежити.

Ожидание перед ударом было хуже самого удара, но только для новичков. Опытный чародей почти совсем не переживал. Тело легко справлялось с нагрузкой: сидит, дышит, держит источник свёрнутым, как угли под золой. Разуму было чуть сложнее. Грубая магия не терпела расхлябанности и отвечала на эмоции так же охотно, как порох на искру: злость, страх, даже азарт — и выброс пойдёт не туда, не так, или не с той силой. Кельрак ждал и считал вдохи. Медленно. Ровно. Этому его учил Вузирач — старый кузнец, чьи изуродованные руки знали о роли терпения в любом деле больше, чем многие магистры о магии. В истинном зрении стена из мёртвого камня стала паутиной тускло-оранжевых нитей. Якоря перегружались, гасли, вспыхивали снова. Шаманы перебрасывали силу от сильных узлов к слабым и работали куда слаженнее, чем обычно. Но их было четверо на дюжину рунных узлов, и рано или поздно кто-то из них ошибется, и удача сработает не в их пользу. Но пока, к исходу первых десятков минут, первая волна драугров потеряла больше сотни.

Оставшиеся упёрлись в стену и принялись карабкаться на нее и рубить — тупо, механически, без страха и без боли. Стальные топоры высекали искры из сплавленного камня и доспехов дерро. Рунные якоря гудели, принимая удары на себя, перераспределяя по всей конструкции энергию от магических ударов мелькавших тут и там фаэрн. Якоря прекрасно справлялись со слабыми арканами. Казалось достигнуто равновесие в битве, когда Дилаэль ввел в битву вторую волну. Четыре сотни драугров — те самые, которым предстояло обрушить карниз — полезли вверх по стенам тоннеля с нечеловеческой цепкостью мертвецов. Они не карабкались — просто втыкали пальцы-когти в камень и подтягивались, ряд за рядом, волна за волной. Дерро заметили манёвр и перенесли часть огня наверх, но тут сработал расчёт Дилаэля: чтобы стрелять вверх, нужно отвлечься от лобовой атаки, а лобовую атаку уже вели сотни драугров, которые не собирались останавливаться. Кельрак ждал.

Мертвецы быстро смели заслон на карнизе, так как там достаточных укреплений не было в принципе. Карниз затрещал, когда на нём скопилось около трёхсот мертвецов. Порода — глубинный известняк, пористый и ненадёжный — не выдержала совокупного веса и лопнула широкой трещиной от стены до стены. Звук был похож на треск ломающегося позвоночника, только в тысячу раз громче. Обломки, драугры, пыль и камни обрушились на правый фланг обороны, погребая арбалетчиков, ломая бойницы, засыпая огненных духов породой. Карниз рухнул частично, часть осталась, кривая и ненадёжная, и по ней уже бежали мертвецы, перемахивая через провал и падая на стену. Стена заскрипела. Рунные якоря, лишённые поддержки с одного фланга, перегрузились — Кельрак видел это в магическом зрении: потоки силы, удерживающие конструкцию, лихорадочно перераспределялись, как кровь в раненом теле, пытаясь залатать брешь. Шаманы дерро надрывались, вкачивая энергию в якоря, но их было слишком мало для такого объёма разрушений. Сейчас. Кельрак стремительной тенью промчался по стене, а затем спрыгнул с остатков карниза, мягко приземлившись на спину ближайшего драугра — тот лишь только покачнулся, продолжая шагать вперед, ведь мертвецу было всё равно.

Чародей оттолкнулся, перелетел через головы сражающихся и завис в воздухе прямо перед стеной, на расстоянии вытянутой руки от ближайшей бойницы. Из неё немедленно высунулся арбалет — Кельрак, не глядя, отклонил болт телекинезом, и тот ушёл в стену, расколов камень. Он раскрыл источник. Грубая магия хлынула наружу — не направленная, не оформленная, просто чистая сила, давящая на ткань реальности, как кулак на мокрую бумагу. Рунные якоря взвыли — Кельрак слышал их, не ушами, а чем-то более глубоким, тем самым чувством, которым он воспринимал магию. Якоря были настроены на противодействие арканной магии — рунам, плетениям, стихийным потокам. Они прекрасно сдерживали огонь, лёд, молнии и даже некромантию. Но грубая магия не была ничем из перечисленного. Она была самой более тяжелой чем даже эфир, словно вывернутой наизнанку, и рунные якоря ничего не могли с этим поделать, быстро разрушаясь от воздействия. И тогда ответил фаэрзресс.

Зеленоватые нити в стенах тоннеля — те самые, которые Кельрак видел при разведке — вспыхнули разом, как фитили пороховых дорожек. Грубая магия, прокатившаяся по горлышку волной давления, не подавила межпланарное излучение, а всколыхнула его, как ветер будоражит угли. На долю мгновения — меньше вздоха, меньше удара сердца — Кельрак ощутил, что магия, которую он выплеснул, вернулась к нему не одна. Что-то откликнулось. Не эхо, не отражение, а отклик, словно он крикнул в пустую пещеру, а в ответ услышал эхо, произносящий совсем другие слова. Чужая частота вплелась в его конструкт, и грубая магия на мгновение стала чем-то большим, чем он планировал — мощнее, глубже, с привкусом чего-то минерального и бесконечно древнего. Книга в кармане раскалилась, как уголёк, и тут же остыла. Кельрак стиснул зубы и потянул контроль на себя, выдирая свою магию из чужого резонанса. Получилось — но с усилием, точно вытаскивал руку из вязкой глины. Фаэрзресс отступил нехотя, зеленоватые нити погасли одна за другой, и грубая магия снова стала только его собственной. И этого хватило.

Первый якорь лопнул с сухим щелчком, как перетянутая струна. За ним — второй. Третий. Стена содрогнулась по всей длине, и из трещин повалил горячий пар от плавящегося камня. Кельрак сжал кулак, вкладывая в жест всю свою волю, сделал волевой толчок, и стена… Не рухнула. Она развалилась — медленно, почти величественно, как разваливается ледяная плотина под весенним солнцем, чего он, впрочем, никогда не видел. Блоки сплавленного камня разъехались, осели, обрушились внутрь, погребая под собой защитников, и горлышко разинулось, как рот кричащего в агонии. А за стеной уже ждали бехиры. Две твари — каждая длиной в пятнадцать локтей, синяя чешуя искрит электрическими разрядами, двенадцать ног вцепились в камень, пасти распахнуты. Первый бехир выстрелил молнией почти в упор. Кельрак перехватил разряд — не отразил, не поглотил, а именно перехватил, вплетя чужую энергию в собственный поток грубой магии. Молния, смешавшись с его силой, превратилась в нечто неописуемое — шар сжатого хаоса, который чародей швырнул обратно. Бехир принял удар грудью и просто прекратил существовать — не взорвался, не сгорел, а распался, как будто что-то внутри него забыло, как быть единым целым. Фрагменты чешуи, мышц, костей, органов — всё разлетелось в разные стороны, уже не связанное ничем. Второй бехир, увидев судьбу первого, развернулся и попытался бежать.

Кельрак позволил ему сделать всего три шага, а потом обрушил на него потолок тоннеля — точечно, аккуратно, ровно столько породы, чтобы придавить, но не завалить проход. Тварь захрипела, дёрнулась и затихла. Горлышко было взято.

Потери подсчитали быстро — Дилаэль не терпел неопределённости, особенно после боя. Сорок семь драугров уничтожены без возможности восстановления. Триста девяносто два повреждены, но пригодны к починке. Некроманты из числа фаэрн уже работали, перешивая маяки, вправляя кости, латая дыры в плоти. Живые потеряли двоих — оба из третьей волны, оба погибли при обрушении стены, не успев отскочить от падающих блоков. Дилаэль произнёс их имена вслух, коротко и без эмоций, и больше к этому не возвращался. Потери были в пределах расчётного — мерзкое выражение, но война любит именно такие формулировки.

Кельрак сидел на обломке стены, прижав ладони к вискам. Головная боль была сильнее, чем после фоморов: тоньше, злее, с металлическим привкусом на языке. Он перестарался с первым бехиром. Распад материи — не обычное заклинание-аркан, а сложное комплексное воздействие мыслеобразов грубой магии и арканных плетений, которое осуществляло прямое вмешательство в структуру живого существа и требовало чудовищной точности. Одна ошибка — и вместо бехира распался бы участок тоннеля. Или он сам. Контроль, контроль, вечный контроль — цена дара, о которой не писали в учебниках, потому что учебников по грубой магии в Обители не водилось.

Пальцы дрожали — мелко, едва заметно, но он ощущал и видел эту дрожь. Кончики онемели, как после долгого мороза, хотя в тоннеле было жарко от остывающей лавы и дыма. Грубая магия забирала не ману, не энергию в обычном арканном смысле — она забирала связь между магом и реальностью. После каждого серьёзного выброса мир становился чуть тоньше, чуть прозрачнее, как бумага, которую держат перед огнём. И нужно было время, чтобы бумага снова стала твердой, как стена. Часы, иногда — дни. Однажды, после особенно мощного ритуала, потребовалась целая неделя, и всё это время Кельрак жил в ощущении, что может случайно проткнуть пальцем собственную кровать. Но боль была не главным неприятным последствием. Главным было то, что случилось за мгновение до разрушения стены — резонанс, чужой отклик, вплетение фаэрзресс в его магию. Кельрак прекрасно знал теорию: межпланарное излучение — побочный продукт, помеха, шум. Так учили, так повторяли, так писал даже Тазаонар в своих ранних трактатах. Фаэрзресс не реагирует на магию — она просто есть, как радиация, как фоновое тепло, как запах подземных вод. Она не откликается. Только вот она откликнулась.

Кельрак достал книгу из кармана. Обложка была горячей — не раскалённой, но ощутимо тёплой, точно кто-то долго держал её в руках. Он открыл на случайной странице: знакомые руны, которые он до сих пор расшифровал лишь на треть. Ни одна из них не светилась, не пульсировала, не выдавала себя. Просто тёплая книга. Просто тёплая, будто бы живая. Он спрятал её обратно и решил, что обязательно подумает об этом позже. Когда не будет болеть голова.

Синаэ принесла ему чашку грибного взвара — видимо, прихватила запас у Полкотела перед выходом. Чародей принял молча, благодарно кивнув. Взвар был горячим, горьковатым и странным образом помогал — не от боли, а от ощущения, что мир вокруг стал чуть менее реальным, чем должен быть. Резкий вкус давал ощущение жизни. Так всегда бывало после мощного выброса: грубая магия уносила с собой часть восприятия, и некоторое время после боя Кельраку казалось, что стены, камни и живые вокруг — лишь иллюзия, готовая рассыпаться от неосторожного прикосновения.