Чтение онлайн

Но даже этого не было достаточно, чтобы остановить размалывающий распад того, кем и чем он когда-то был. Это не происходило в одночасье. Этого было недостаточно милосердно, чтобы произойти в одночасье. Но, несмотря на все усилия по спасению Херландера Симоэнса — или, по крайней мере, актива, который он представлял — ученый продолжал свой медленный, непоколебимый, неумолимый крах. Им удалось замедлить его, и его врач приписывал МакБрайду львиную долю этого достижения, но ничто, казалось, не было в состоянии остановить его.

"Я не думаю, что есть что-то, что может остановить его, — мрачно подумал МакБрайд. — Я думаю, что его собственное бессилие является движущей силой. Я читал эти электронки, так что я точно знаю, что он говорил Фабр, и если бы я был ею, я бы уже потребовал, чтобы он был помещен на содержание под стражу. Как член СДСП, она бы добилась этого, если бы она попросила об этом, также. Удивляюсь, почему она не делает этого? Предполагаю, это по крайней мере, возможно, что она чувствует себя виноватой перед ним. Что она действительно чувствует себя ответственной за то, что создала обстоятельства, которые разорвали его жизнь пополам. Но в нем столько гнева, так много желания кого-то наказать — кого-то кроме него, или в дополнение к себе, может быть — за то, что случилось с его дочерью. На днях, он действительно накрутит себя до точки, когда попытается убить ее, или кого-то другого в Совете, или кого-то, кого он сможет наказать за то, что случилось с Франческой. И это будет концом".

Когда этот день придет в конечном счете, МакБрайд знал, что это будет его работой остановить Симоэнса, и осознание этого грызло его. Его грызли симпатия, и его собственные сомнения.

"Потому что истина в том, что на самом деле Бардасано права в том, как быстро мы, наконец, идем к "Прометею", — подумал он. — Я никогда не ожидал, что это случится в моей жизни, что было довольно глупым, учитывая то, насколько я молод, и сколько я знаю о том, что происходит внутри "луковицы". Но мы работаем в направлении этого момента так долго, что, эмоционально я никогда не осознавал, что я мог бы быть одним из тех, кто увидит его. Теперь я знаю, что будет… и протесты Херландера в каждом из этих сомнений, что я действительно не знаю, проснулся ли я полностью, не так ли?

Сколько еще Херландеров собирается создать Совет? Сколько людей — а просто потому, что они "нормалы" не делает их не-людьми, черт побери! — окажутся в его положении? Черт, сколько миллиардов или триллионов людей мы собираемся в конечном итоге убить просто так, из-за того что Совет по Долгосрочному Планированию имеет право направить весь род человеческий в возвышенности генетического превосходства? И как охотно мы в действительности будем принимать задачу Леонарда Детвейлера по улучшению каждого члена человеческой расы до нашей собственной вершины достижений? Мы действительно собираемся это сделать? Там будут по крайней мере некоторые бета-линии, конечно. И, вероятно, по крайней мере несколько гамма-линий.

Очевидно, что мы не сможем обойтись без них, не так ли? Мы найдем много причин для этого, и некоторые из них, вероятно, даже останутся в силе! Но что касается рабов "Рабсилы"? А как насчет всех тех "нормалов" там? Неужели мы будем рассматривать их как равных нам… в стороне, конечно, от печальной необходимости диктовать то, могут ли они иметь детей? При условии, конечно, что их хромосомы достаточно перспективны, чтобы им было позволено иметь детей вообще? А если мы не относимся к ним как к равным — а ты в действительности знаешь, что этого чертовски совершенно не будет, Джек — те дети, что мы позволим им, в действительности будут ли в конечном итоге равны нам? Или они будут навсегда приговорены никогда не подняться выше уровня гамма? И кто, черт возьми, из нас скажет целой галактике, что она должна пойти по нашему пути? Разве это не то же самое, из-за чего мы были так злы на Беовульф столь долго? Поскольку ханжеские ублюдки настаивали, что мы не могли следовать нашим путем? За то, что говорили нам, что делать, потому что к этому все сводится, какую мотивацию мы бы не оглашали.

Он смотрел на свою собственную бутылку пива в течение нескольких секунд, а затем встряхнулся и снова посмотрел на Симоэнса.

— Ты знаешь, Херландер, — сказал он разговорчиво, — эти письма будут наконец тем, что позволит Фабр выдернуть ковер из-под тебя. Ты же понимаешь это, не так ли?

— Да. — Симоэнс пожал плечами. — Тем не менее, я не собираюсь просто дать ей пройти мимо, Джек. Может быть, я ничего не могу сделать, чтобы помешать ей сделать это с некоторыми другими Фрэнки, и, возможно, я ничего не могу сделать, чтобы… поквитаться с системой. Черт, я признаю, что я не могу! Но я могу по крайней мере сделать чертовски неизбежным то, что она знает, как я обозлен, и почему. И говорить ей об этом, единственное облегчение, которое я, вероятно, найду сейчас, не так ли?

— Я знаю, что в этой кухне нет устройств наблюдения. — МакБрайд откинулся в своем кресле, и его тон был почти капризен. — В то же время, ты можешь оценить мудрость рассказа тому, кто работает в Безопасности для существования, о том, что ты хочешь "поквитаться с системой". Это то, что мы называем в профессии становлением активной угрозой.

— И ты еще не знаешь, что я чувствую? — Симоэнс самом деле улыбнулся ему. — Если на то пошло, ты единственный человек, которому я могу сказать это, зная, что никто не собирается сообщить об этом в Безопасность! Кроме того, ты, как предполагается, удержишь меня на рельсах так долго, как сможешь, так что я понимаю, что ты не собираешься превратить меня в неблагонадежный элемент — что, несомненно, станет огромным сюрпризом твоему начальству, я не думаю, — до тех пор, пока ты сможешь продолжать получать по крайней мере некоторые работы от меня для Центра.

— Ты знаешь это не так уж однозначно решено пока, не так ли, Херландер? — тихо спросил МакБрайд, а глаза гипер-физика метнулись на мгновение, встречая его.

— Да, — сказал после паузы Симоэнс своим тихим голосом. — Да, я знаю это, Джек. И, — он снова улыбнулся, но на этот раз это была улыбка, подходящая, чтобы расколоть сердце статуи — разве это не чертовщина, когда единственный настоящий друг, который у меня остался в галактике, это человек, которому в конечном счете, придется превратить меня в неприемлемо неблагонадежный элемент?

— Я думаю, мы должны поговорить с адмиралом Харрингтон, — сказал Виктор Каша. — Как можно скорее, кроме того — каковое означает, увидеть ее там, где она находится сейчас, не тратя время, которое потребуется, чтобы назначить встречу на нейтральной территории.

Антон Зилвицкий уставился на него. Так же как Танди Палэйн.

Так же как королева Берри и Джереми Экс и Веб Дю Гавел и принцесса Руфь.

— И они говорят, что я спятила! — воскликнула Руфь. — Виктор, это невозможно.

— Харрингтон, по сообщениям, находится у Звезды Тревора, — сказал Зилвицкий. — Командуя Восьмым Флотом, если быть точным. Ты думаешь есть вероятность того, что она согласится, чтобы хевенитский секретный агент побывал на борту ее флагмана?

— Довольно хорошая, на самом деле, если все, что я узнал о ней точно, — ответил Виктор. — Я больше озабочен, выяснением того, как я смогу защитить Хевен от имеющейся информации, которую можно выбить из меня, если она решит быть сугубо практичной.

Он одарил Зилвицкого взглядом, который можно было бы назвать "оскорбленный", если Каша мог быть кем-то еще.

— Укажу на то, что я, единственный, кто принимает реальные риски ареста, а не вы и, конечно, не адмирал Харрингтон. Но с этим достаточно легко справиться.

— Как? — спросила Берри. Она виновато взглянула на Руфь. — Не то, что я думаю, что мантикорцы нарушат свое слово, позволив тебе безопасный проход, предполагая, что они дадут его в первую очередь. Но у тебя в действительности нет никакого способа, чтобы быть уверенным, и как только они получат в свои руки тебя…