Чтение онлайн

– Так ты от Татьяны Петровны! – оживился старик. – Как она поживает?

– Неплохо для ее лет. Здоровье немного подводит, но память по-прежнему ясная. Вот посоветовала разыскать Антона. Сказала, он должен знать, что происходило в доме после их с Валерием Стефановичем ареста.

– Помнит меня, значит, – удовлетворенно пробормотал старик. – А я думал, забыла. Когда она из лагерей вернулась, я к ней заходил. Только она говорить со мной не захотела. Даже из комнаты не показалась. Ну я и не стал больше надоедать.

– Не обижайтесь на нее. Это все лагеря. Десять лет строгого режима на ком угодно оставят свой отпечаток.

Он согласно подхватил:

– Что и говорить, несладко ей пришлось.

– Значит, вы и есть тот самый Антон?

Михалыч молча кивнул.

– Помните, как их забирали?

– Такое разве забудешь? Проснулся от громкого стука во входную дверь. Стояла глубокая ночь, в доме все уже спали, и потому это требовательное буханье меня испугало. Я сел на кровати и прислушался. Сначала было слышно только лязганье отпираемых запоров, но, когда в прихожей раздались чужие голоса, я не выдержал, вскочил с постели и выбежал в коридор. В тот момент мимо проходила Татьяна Петровна в халате, накинутом поверх ночной рубашки. Не замедляя шага, сердито приказала: «Марш в свою комнату и носа не показывай, пока не позову». Я отступил назад, прикрыл за собой дверь и припал глазом к щели. В следующую минуту в коридоре зажегся свет, раздался топот сапог по полу и мимо меня прошли сначала Учитель и Татьяна Петровна, а за ними люди в военной форме. Я испугался, кинулся к окну и как был, босиком и в одних трусах, так и сиганул через подоконник в сад. Первым порывом было убежать подальше, но в следующую минуту я вспомнил, что там, в доме, остались близкие мне люди, и это заставило меня остановиться. На цыпочках, стараясь не шуметь, прокрался вдоль дома и заглянул в окно мастерской. Шторы были задернуты неплотно, и было видно, как ночные гости расхаживают по комнате и вышвыривают вещи из шкафов на пол.

Тогда во дворе все было не так, как сейчас. Перед крыльцом росли деревья, дорожки обсажены сиренью. Я добежал до угла дома, а там упал на пузо и ужом пополз в кусты. Место, где залег, было удобным. С него хорошо просматривалась и улица, и входная дверь. Я решил оставаться в засаде до тех пор, пока чужаки не уйдут.

Обыск тянулся долго. Все это время я лежал в кустах, а перед домом стоял «черный ворон». Наконец парадная дверь открылась, и вывели Валерия Стефановича. Я не успел сообразить, что происходит, как его затолкали в машину и увезли. Только «воронок» отъехал, как из двери выскочила Татьяна Петровна с Вероникой на руках и побежала следом. Мне стало так страшно, что я заплакал.

Я все еще сидел в кустах, когда снова послышался шум мотора. Подумав, что возвращается Валерий Стефанович, я обрадовался и собрался уже бежать навстречу, но из «воронка» вышли только военные и торопливо заспешили к дому, а я остался в кустах. Внутри они пробыли недолго, уже через несколько минут вернулись назад, стали рядом с машиной и, тихо переговариваясь, закурили. Как я понял позднее, сотрудники НКВД приехали за Татьяной Петровной, не нашли ее и остались ждать. Как только она появилась, ее тут же посадили в «воронок» и увезли.

Вот тут мне стало совсем плохо. Я боялся сидеть в темном саду и в дом, хотя во всех комнатах горел свет, идти тоже боялся. Когда машина подъехала в третий раз, я уже ни на что не надеялся, и правильно! Это оказался грузовик с солдатами. Они стали таскать из дома картины и грузить в кузов машины, а я смотрел на это и плакал. Мне же было известно, как Валерий Стефанович дорожит своими работами, и то, что их ночью по-хозяйски увозили чужие люди, окончательно убедило меня, что происходит нечто очень страшное.

Грузовик тронулся с места, а я кинулся следом. Конечно, мне за ним было не угнаться, но стояла глубокая ночь, улицы пусты, а до монастыря тут, сами видите, рукой подать. Как только я понял, что они направляются туда, так со всех ног к нему и припустил.

Когда подбежал к воротам, машина уже давно въехала во двор и тяжелые створки снова были плотно закрыты. Только ведь недаром мы с пацанами шастали по окрестностям. Мне в монастыре знаком каждый камень, каждая щель. И про лаз под западной башней, о котором взрослые не догадывались, тоже было известно. Спотыкаясь в темноте о поросшие бурьяном горы мусора и рискуя сломать ногу, я пробрался вдоль стены до башни и нырнул в скрытый кустами пролом. Все то время, пока я полз на животе по узкому проходу, а потом крался по монастырскому двору, меня колотила такая крупная дрожь, что, казалось, на всю округу было слышно, какую чечетку выбивают мои зубы.

Конечно, так мне только со страху казалось, на самом деле вокруг было тихо и спокойно. Темень стояла такая, хоть глаз коли. Горела только одна лампочка, но ее тусклый свет терялся на огромном пространстве монастырского двора. Машина стояла как раз под фонарем, у крыльца келейного корпуса, и ее уже заканчивали разгружать. Солдаты заносили внутрь последние картины, а поодаль стоял директор музея с тогдашним начальником НКВД и наблюдали за работой.

Короткими перебежками, от дерева к дереву, я подкрался к ним и затаился в тени. В неверном желтоватом свете я хорошо видел их спокойные лица и слышал каждое сказанное слово.

– ...Галлеру конец. Недельку-другую посидит у нас и запоет как канарейка. После пары-тройки допросов от его заморского гонора и следа не останется. А как только подпишет признание, тут его, миленького, можно и к стенке ставить, – мерно попыхивая папиросой, проронил начальник НКВД.

Директор музея, внимательно следивший за разгрузкой картин, не поворачивая головы, молча кивнул.

– Если б не вы, я бы и картинки к праотцам отправил, – продолжал рассуждать его собеседник. – Сложил бы в кучу посреди двора, плеснул бы бензинчиком – и хана!

– Нет-нет, милейший Петр Васильевич! – встрепенулся Кайсаров. – Делать этого ни в коем случае не следует!

– Да кому она нужна, эта мазня? – пренебрежительно фыркнул военный. – У меня директива из Москвы в течение месяца дело Галлера завершить, а картины уничтожить.

При этих словах директор музея нервно дернулся, а говорящий, заметив беспокойство собеседника, добродушно осклабился:

– Не нервничайте, Леонид Николаевич. Я помню наш уговор и не трону эту пачкотню. Отдаю ее, как и обещал, в ваше полное распоряжение. Только и вы уж со своей стороны постарайтесь, спрячьте получше. Не нужно, чтоб она посторонним людишкам на глаза попадалась, ведь в Москву я отпишу, что все ликвидировано согласно распоряжению.

После разговора с бывшим воспитанником Галлеров на душе стало так муторно, что захотелось забиться в угол и никого не видеть. Можно, конечно, вернуться в гостиницу, но меня там наверняка поджидал Максим со своим навязчивым вниманием. От одной мысли о нем во мне начало закипать глухое раздражение, а во рту стало горько.

В результате я сначала бесцельно колесила по окраинам городка, потом выбралась на шоссе, идущее вдоль берега озера, и погнала по нему. Погода, с утра такая солнечная, незаметно испортилась. Небо затянули тучи, с озера подул холодный ветер и принес с собой мелкий и оттого особенно противный дождь. Я отъехала довольно далеко от города и уже собиралась повернуть назад, как вдруг наткнулась на очень милую поляну. Окруженная со всех сторон деревьями, она полого спускалась к самой воде и даже в такую ненастную погоду выглядела уютно. Загнав джип под раскидистый дуб, я накинула на плечи куртку и вышла из машины. Сначала бесцельно бродила по берегу, потом вернулась назад и устроилась на бревне, услужливо положенном кем-то на два чурбачка. Я смотрела на свинцовую поверхность озера, по которому ветер гнал мелкие волны, и думала: «Вот, значит, как все обернулось. Знаменитая коллекция никуда не исчезала. Ее после ареста художника прибрал к рукам его хороший знакомый Леонид Кайсаров. Человека он спасать не стал. Человека ему было не жаль, а вот его картины, как эстет и истинный ценитель прекрасного, пожалел. Их он спас. В то время как по всем документам работы опального Галлера числилась уничтоженными, на самом деле они спокойно хранилась в запасниках музея. Так и долежала коллекция до самой войны, а вот потом... Даже понимая всю ценность картин, Кайсаров не мог эвакуировать их в Москву вместе с другими экспонатами, для него это было сопряжено с огромным риском. Даже ради их сохранности не мог он так подставиться, значит, на момент оккупации работы Галлера оставались в местном музее. Несомненно, «красный» директор должен был позаботиться об их безопасности... И что же он мог предпринять в той критической ситуации?

Мог спрятать вместе с остальными коллекциями в подвале собора. Собор был взорван немцами при отступлении, все погибло, а значит, погибли и картины Галлера. А тогда «Обнаженная с маской» откуда взялась? Конечно, оптимальным вариантом была бы беседа с тем мужичком, что продал мне картину. Уж ему-то доподлинно известно, из какого небытия она появилась. К сожалению, мужик как в воду канул, и где его искать, неизвестно.

Хорошо, рассмотрим другой вариант. Не все погибло. А вернее, вообще ничего не погибло. Кайсаров, опасаясь за судьбу картин в период оккупации, мог перезахоронить их. Отдельно от остальных экспонатов. Здесь же, в монастыре. Думаю, в нем имеется предостаточно укромных мест. Но тут возникает другой вопрос... Проделал он все это в одиночестве или у него был помощник? Если исходить из того, что времени было в обрез, а картин много, без помощника ему не обойтись. Значит, еще один человек должен был быть обязательно. Весь вопрос в том, кто именно? Преданная сотрудница, вроде Евдокии Васильевны? Мог он доверить свою тайну постороннему человеку? Сомнительно! Чужой, он и есть чужой! Всегда может проболтаться. А так как Кайсаров не подозревал о своей близкой кончине и собирался еще пожить, то отдавать собственное благополучие в посторонние руки вряд ли решился бы. А любимую жену, умницу и красавицу, привлечь к этому делу он мог? Думается, что тоже нет. Уж очень люто она ненавидела Галлера и вряд ли согласилась бы принимать участие в спасении его картин.