Чтение онлайн

Ключевая фраза «модель существования» – по-хорошему меня зацепила, ведь я к этому времени уже неплохо стал разбираться в сути разных бизнес-моделей. Ученые подчас описывают их так витиевато, что студентам, чтобы разобраться в их основах, надо зубы точить об учебники не один месяц. А тут в одном интервью – и все по порядку, и даже по-научному строго. И еще одно откровение Назаренко напомнило мне слова Михаила Задорнова: о том, что в то время по всей стране шла «постановка некоего чипа, кода человеку». У Назаренко получился такой стройотрядовский «код»: «каждый командир линейного отряда – комиссар – мастер – вот эта тройка точно состоялась как предприниматели или очень крупные менеджеры. Очень ценимые и высокооплачиваемые. Примеров масса, все, кого я знаю из командиров, – это состоявшиеся люди, – пояснил он. – Еще раз повторю – школа была в чем: просто трудились много, но мастер отвечал за производство, комиссар отвечал за отношения с людьми, быт и так далее. Фактически те же функции, что мы сейчас видим на государственном уровне: кто такой командир – президент, кто такой мастер – премьер-министр, кто такой комиссар – законодательный орган, Госдума. Вот триумвират. Вся эта цепочка непрерывна. Пока ты не побыл мастером, ты никогда не станешь премьер-министром, а до этого шаги – министр, замминистра, руководитель отрасли. Если эти шаги человек проходит, то он будет прекрасным министром, понимающим нужды отрасли, людей и так далее».

Но лучше получалось у тех, кто прошел школу стройотрядов, особенно если в новом бизнесе рядом оказывались проверенные друзья. Вот, например, Сергей Воробьев мне сказал: «Первый бизнес у меня начался со стройотрядовскими друзьями исключительно. Первые творческие коллективы, первый кооператив. Потому что мы в бою были». Он же, кстати, пояснил популярно и со знанием дела, в чем суть предпринимательства.

«Мал, да удал» – это про Арбат, прошлый и нынешний. Километр с брусчаткой и чугунными фонарями от ресторана «Прага» до мидовской высотки нашпигован редкостями, начиная с громких имен земли русской и заканчивая особой атмосферой, где изо дня в день крутится веретено жизни и нить времен соединяет эпохи словом «арбатство». Когда Булата Окуджаву спросили, как родился неологизм «арбатство», он откровенно признался в том, что авторство принадлежит учащимся одной из старых московских школ: «В стихах, мне подаренных, была строка: “Кануть сладко в пучине бескорыстья и песен арбатства…”. Это придуманное ребятами “арбатство” не только в данном стихотворении, но вообще как-то удивительно рифмуется со словом “братство”. Арбатство – это определение очень важного для меня качества. Это моя натура, моя психология, мое отношение к окружающим. Это воспитание и почва…» [52] .

Дмитрий Зимин постоянно возвращается на свою «малую Родину». Однажды он вспоминал, как собрались десятые классы по случаю 50-летия окончания школы. «У всех примерно одна судьба, – заметил он. – Судьба всей страны. Было очень здорово. А когда мы собрались, там еще водитель, охранник были, они слушали разинув уши, как было интересно! Так-то было два сбора: один раз десятые классы собрались, один раз просто одноклассники были. Это был более мелкий сбор. Класс большой – человек тридцать. А тут собралось двадцать два – вполне достаточно за столько лет. И каждому дали несколько минут – рассказать, как жизнь прожил. На самом деле очень достойно все оказалось. Достойно, здорово. Никто особо не скулил». Как точно определяет Дмитрий Борисович жизнь арбатца: «не скулил», «у всех примерно одна судьба, судьба всей страны».

Судьба Арбата во времена детства Зимина раскололась надвое. С одной стороны, он был все еще центральной улицей столицы. «На Арбате надо будет быть еще поосторожнее, – подумала Маргарита, – тут столько напутано всего, не разберешься, – блистательно описывал улицу Михаил Булгаков. – Она принялась шнырять между проводами. Над Маргаритой плыли крыши троллейбусов, автобусов и легковых машин, а по тротуарам, как казалось сверху Маргарите, плыли реки кепок. От этих рек отделялись ручейки и вливались в огненные пасти ночных магазинов» [53] . С другой стороны, временами Арбат превращался в дорогу вождя всей страны: тогда раздавался особый сигнал, после которого перекрывалось все движение. «Закрывались магазины, захлопывались окна домов, – пишет С. Каган. – Жизнь на Арбате вымирала и устанавливалась почти неестественная тишина. Потом возникал шум двигателей, и пять черных машин, сработанных из броневой стали и с пуленепробиваемыми стеклами, неслись по улице. Играя в “пятнашки”, они менялись по ходу движения, оберегая жизнь вождя всех народов» [54] . Потом вновь на улицах Арбата дети играли в настоящие «пятнашки» и не думали о том, что надо беречь свою жизнь.

К середине 30-х XX века все в Москве стало стремительно меняться. «Арбат кончал свой день, – писал Анатолий Рыбаков. – По мостовой, заасфальтированной в проезжей части, но еще булыжной между трамвайными путями, катили, обгоняя старые пролетки, первые советские автомобили “ГАЗ” и “АМО”. Трамваи выходили из парка с одним, а то и двумя прицепными вагонами – безнадежная попытка удовлетворить транспортные нужды великого города. А под землей уже прокладывали первую очередь метро, и на Смоленской площади над шахтой торчала деревянная вышка» [55] . Если транспортные нужды главного города удовлетворялись, то нужды простых людей лишь обострялись: для интеллигентной публики на смену салонам и литературным кружкам пришел «квартирный вопрос» в виде коммуналок. Не обошел он и семью Зиминых: в двух комнатах восьмикомнатной квартиры проживали вместе с Димой мама, происходившая из семьи Александра Гучкова, крупнейшего предпринимателя России начала ХХ века, бабушка и тетя с мужем.

У Зиминых на кухне тоже был столик, но одно место за ним рано опустело. «Папа был метролог, преподавал в Бауманском институте, – вспоминал Зимин. – Его репрессировали, когда мне было два года, и я его практически не помню. Он был из известного рода Зиминых, которым принадлежали крупные ткацкие фабрики в Дрезне и Орехово-Зуеве. Но арестовали его не за это, а за какой-то анекдот. Это было в 1935 году, и арест удалось благополучно скрыть (все-таки не 37-й год). Я ни в одной анкете не указывал этого и смог поступить в Московский авиационный институт, на радиофакультет» [56] . Так что маме, которая «была машинисткой – родился под стук пишущей машинки», в те годы пришлось туго: она работала с утра и до вечера. А сам Дима с малых лет мотался по Москве, развозя стенограммы, которые вела на разных заседаниях мама. Иногда он приезжал туда, куда метро еще не проложили – в Лосинку, куда переселили его бабушку, – «из бывших», не дожившую до Победы. «Там, у Веры Николаевны, – пишет С.В. Парамонов, – мальчик дышал другим воздухом. В ссылочных стенах остались осколки другой эпохи – книжные шкафы и мебель, фотографии и вещи. В шкафах томились, как заключенные, Брокгауз и Эфрон, Брэм и Гнедич… Внук не мог и помыслить о будущей цене этих сокровищ. Это был бабушкин мир – странный, непохожий на тот, что за окном… остановившееся время. Том за томом впоследствии книги бабушки перекочуют в букинистические магазины. Внук, повзрослев и помудрев, не раз с сожалением вздохнет об этом» [57] . Среди читаемых и почитаемых Зиминым – Антон Павлович Чехов и Джек Лондон, Майн Рид и Жюль Верн, из старых книг дома «была прекрасная книга “Мифы классической древности” – Куна, по-моему…». Точен в оценках Дмитрий Зимин: книга Николая Куна, переведенная на множество языков, дарила радость познания, поясняла попутно, как добро борется со злом, и показывала на простых примерах, что в жизни всегда есть место подвигу.

Кроме чтения были и другие детские радости. Во дворах играли в казаки-разбойники, в прятки и салочки. А еще Дима Зимин мечтал о велосипеде, но тщетно. «По карточкам были символические цены, – вспоминает он. – В коммерческие магазины ходили как во дворцы изобилия. Голодуха была, и был такой продукт – суфле назывался, предвестник сгущенного молока. Самое большое лакомство в 42-м году. Я помню, как мама пекла оладьи из картофельных очисток. Казалось невероятным лакомством. А потом лакомство самое большое – американская тушенка, по ленд-лизу поставлялась, и сгущенное молоко, мы впервые его попробовали. Это было невероятное лакомство. Невероятное». Надо слышать, как переживший войну человек говорит слово «невероятное», как тянет фразу, будто вспоминая вкус того военного «лакомства».

А потом наступила Победа – всенародный праздник, когда военные покупали у мороженщиц весь их лоток и сразу раздавали всем желающим. «За военными на всякий случай ребятишки ходили хвостами, и потому, конечно же, что они были первыми и главными героями праздника, а кроме того: кто знает, вдруг и этот купит. Настежь были распахнуты все двери – в домах, в квартирах…» – вспоминает Илья Сафонов [58] .

После любого праздника, пусть даже такого большого, наступают будни: кто-то возвращается в руководящее кресло, кто-то за руль машины, кому-то приходится убирать улицы и тротуары, а ребятня всегда вновь идет в школу. Диме Зимину повезло – он ходил в необыкновенную школу. Ребятам не объясняли, что еще до всевластия большевиков она была известной на всю столицу гимназией. Бывшая Медведниковская гимназия слыла среди подобных заведений одной из лучших и дорогих: здание для нее построили по проекту И.С. Кузнецова на участке и на капитал, пожертвованный купчихой А.К. Медведниковой [59] . Его спроектировали только для учебы: шинели гимназистов просушивались и подогревались в ненастные дни; воздух принудительно прокачивался мощными вентиляторами с пылеосадочными камерами; была заказана специально сконструированная школьная мебель, оборудованы мастерские, для спорта устроен на средства промышленника и банкира Н.А. Второва, жившего неподалеку (сейчас в его доме находится посольство США. – А.К.), большой гимнастический зал. Стоимость строительства составила огромную по тем временам сумму – 300 тысяч рублей. В 1920-х годах гимназия стала называться Опытной школой имени Томаса Эдисона [60] . Об этой «визитной карточке» своей родной школы Дмитрий Борисович не знал.