Фанаты бизнеса. Истории о тех, кто строит наше будущее
Шрифт:
Особая гордость Зимина в бытность уже старшим инженером – не научные результаты, а оклад в 140 рублей, колоссальные по тем временам деньги. «Молодой специалист получал, как правило, 100–120 рублей, – вспоминал он об этом, – а тут через год 140. Часы “Победа” купил в рассрочку в магазине, недалеко от метро “Сокол”… Надо было с работы предоставить справочку, какая зарплата».
Зимин занимался техникой СВЧ – не путать с привычными нынче бытовыми приборами, ускоряющими процесс приготовления пищи. Он и его коллеги, изучавшие проблему поверхностных волн, стояли у истоков конструирования больших радиолокаторов, способных следить за космосом. «Когда стал работать на кафедре, – вспоминает Зимин, – появилась очень интересная идея фазированных решеток, антенн таких полуцифровых, в которых фаза меняется не плавно, а скачком. У меня вскорости группка образовалась. Человека три-четыре. Это хорошо и одновременно плохо – я слишком рано стал руководителем». Вскоре научный задел старшего инженера вырос до серьезных статей – первым весомым результатом стала премия имени А.С. Попова Академии наук СССР. «Денег, кстати, за это дело хватило только на банкет, – вспоминает Зимин. – Она [премия] была вручена в тот же год, когда я ушел в РТИ, защитил диссертацию».
В РТИ ушел не просто остепененный инженер, ушел беспартийный к беспартийному. Там первые тринадцать лет директорствовал академик Минц, ставший для сотрудников непререкаемым авторитетом. «У меня был начальственный пропуск – “пропуск карманного хранения”, – вспоминает Зимин. – Все ходили через кабинку, а я через проходную. Я обычно не опаздывал. В 8.15 – как штык. Кстати, когда был Минц, к 8.15 “ЗИМ” Минца стоял около подъезда. Дисциплинировало ужасно. Следующее поколение директоров вело себя по-хамски. Но я десятки лет приходил к 8.15». Следующее поколение директоров, по словам Зимина, фактически назначал партком, что существенно осложнило его жизнь: «Я стал чувствовать свою социальную неполноценность. Я был начальником отдела и был единственный беспартийный. Партийное собрание в отделе. Я помню, меня туда приглашали. Но как-то так получилось помимо всего прочего, что у меня кое с кем из партийных чинов были хорошие отношения, кое с кем натянутые».
В те годы секретный институт делился на сектора «У» (сектор ускорителей) и «Р» (радиотехника, радиолокация). Нельзя однозначно сказать, какой из них был самым любимым у директора. Известно, что ядерная тематика послевоенных лет увлекла Александра Львовича настолько, что ему было поручено строительство основных стратегически важных объектов страны, в частности советского «колизея» под Дубной: в 1947 году вышло решение о строительстве первого в СССР крупного ускорителя элементарных частиц, новый объект получил вид громадного цирка диаметром более 83 метров и высотой с десятиэтажный дом [70] .
70
Комаровский А.Н. Записки строителя. – М., 1973. – С. 215–216 // Цит. по: Лельчук В. С. Научно-техническая революция и промышленное развитие СССР. – М.: Наука, 1987. – С. 85.
До строительства «пирамиды» Брежнева – громадной РЛС – было далеко, Зимин только осваивался на новом месте. «Зимин пришел к нам в РТИ. Сел за стол в моем кабинете, я был тогда научным сотрудником, – вспоминает Айзин. – Он пришел тоже научным сотрудником. А у нас был тематический отдел – работа в основном бумажная. Эта работа Зимина не устраивала. Ему нужен был масштаб, размах. В результате через какое-то время он становится начальником лаборатории, а потом и начальником отдела. Первое, с чего он начал, – с ревизии того, что делается. Через некоторое время создавалась – он очень любил пользоваться этим словом – “система с предельно оптимальными характеристиками”».
Начиная создавать свою творческую «систему», Зимин, надо полагать, взял на вооружение крылатое выражение Минца о том, что «надо создавать то, что сейчас кажется невозможным». В своей лаборатории он разрабатывал образцы новейшей техники, не уступающие зарубежным аналогам. К середине 60-х годов среди первоочередных задач, стоявших перед научно-инженерным сообществом в США, на втором месте после проблемы «эффективного противозачаточного средства» находилась проблема создания серийного фазовращателя для фазированной антенной решетки. Если первое «средство» в комментариях не нуждается, то второе предназначалось для улучшения работы антенн, обшаривающих космическое пространство.
Глосса о молодом нахальстве
Сколько институтов, лабораторий бились над этой проблемой, исследуя такие управляемые среды, как ферриты, полупроводники, сегнетоэлектрики. Надо было обладать молодым нахальством и безрассудством, чтобы взяться самим за такую разработку, а не возложить ее на специализированные лаборатории как внутри, так и вне института. Тем не менее это каким-то чудом удалось, был разработан фазовращатель на серийных (!) диодах, с рекордными для тех времен (а может быть, и для этих) характеристиками по потерям, потребляемой мощности, удовлетворявший жестким габаритным ограничениям, выдерживающий заданный импульс ядерного взрыва, налажено серийное производство. Драматизм ситуации был подогрет еще и тем, что много времени мы потратили на разработку красивой идеи «спирофаза». Этот чертов спирофаз был отработан экспериментально и конструктивно, получено авторское свидетельство, дело было на грани запуска в серию, когда на бумаге, при попытке описания этого нового устройства на языке матрицы рассеяния, обнаружились дефекты, которые не сразу увидишь, экспериментируя с одним фазовращателем-излучателем… Заметная часть моей лысины, я думаю, образовалась в те времена.
Молодое нахальство, помноженное на творческую атмосферу, давало преимущество в борьбе разных отделов на уровне РТИ и целых научных организаций за интересный заказ, за увеличение «самореализуемости» (еще одно выражение Зимина). На деле это означало: «Вскорости в РТИ образовалось (не без моего горячего участия – первый опыт успешного лоббирования административных решений) два антенных отдела, в одном из которых начальствовал я, став одним из немногих беспартийных начальников отдела».
Глосса о профессиональном росте
Я поступил на работу в РТИ в конце 1963 года и проработал в нем около тридцати лет, до начала 90-х годов – годов создания «ВымпелКома». Моя служебная карьера за эти 30 лет – старший научный сотрудник тематического отдела 50, начальник лаборатории 52/4 антенного отдела, начальник антенного отдела 114 и заместитель главного конструктора по приемным антенным системам РЛС «Дон». Профессиональные занятия за всю мою инженерную жизнь таковы: сканирующие антенны СВЧ: дипломная работа – антенны частотного сканирования (1957 г.), кандидатская диссертация – фазированные решетки (1963 г.), докторская диссертация – сложные антенные системы больших наземных РЛС (1984 г.).
Если академику Минцу довелось строить ажурные конструкции радиостанций и «колизей» ускорителей элементарных частиц в Дубне, то доктор наук Зимин принял активное участие в строительстве «пирамиды» Брежнева. Это вовсе не означает, что данное сооружение в эпоху «застоя» предназначалось для погребения партийных сановников. «Когда его еще строили, – вспоминает Вениамин Славкин, – в одном из американских журналов, попавших в РТИ, была статья под названием “Пирамида Брежнева” с фотографией секретного объекта». Вскоре объект получил еще одно название – «восьмое чудо света». Рядом с этим гигантским сооружением были построены силовые подстанции, ремонтные и измерительные мастерские и лаборатории, жилой комплекс для обслуживающего персонала с торговыми, лечебными и детскими учреждениями, гигантские металлические заборы-экраны, защищающие близлежащие деревни от мощного СВЧ-излучения. «Будь моя воля, – считает Зимин, – я бы с целью частичной компенсации чудовищных эксплуатационных расходов этого объекта давно бы организовал на его основе туристический объект и интересный музей. В создании этой РЛС мой отдел отвечал за приемную систему, состоящую из круглых антенных полотен на каждой грани пирамиды и примерно тысячи (!) шкафов аппаратуры внутри здания. Приемная система оказалась одной из тех, характеристики которых соответствовали или не превышали обещанные в самом начале разработки, она не была причиной многочисленных переносов сроков сдачи объекта». Но как долог был путь Зимина к тому, чтобы его «система с предельно оптимальными характеристиками» получила столь высокую оценку, вылившуюся лично для него в Государственную премию! «У меня стоит целая пачка авторских свидетельств всяческих. Где-то сорок, наверное. А может, пятьдесят, – вспоминает Зимин. – Вот – “выплачено авторское вознаграждение”. Причем за внедрение. Это такой “страходонт” делали».
Кроме премий и вознаграждений начальник 114-го отдела мог претендовать на рекорд по числу выговоров. Зато по отношению к своим сотрудникам он проявлял такт и внимание, оберегая их от излишней опеки контролирующих работу служб. Так, отдел кадров, отмечавший опоздания сотрудников института с точностью до минуты, каждые две недели рассылал по структурным подразделениям циркуляры с грозной резолюцией «прошу принять меры, о принятых мерах сообщить в отдел кадров». «Мне все это надоело, – вспоминает Дмитрий Борисович, – я взял и написал бумагу в отдел кадров – “прошу уволить всех опоздавших”. И отправил. Меня чуть не уволили! Но я прореагировал! Потом еще всех долбал – ну что ж ты не уволил! Хотя перестал мне всю эту х…ю присылать!» Ирония судьбы не только в том, что Зимин запальчиво «прореагировал» на замечания о своих сотрудниках: уже на излете перестройки его лаборатория получила последний переходящий знак «Ударник коммунистического труда».
Глосса о конфликте
Леня Долженков, почти мой ровесник, был моим первым дипломником, когда я сам только окончил институт и начал работать в МАИ, а затем, после нескольких лет совместной работы на кафедре, вслед за мной перешел в РТИ. Толковый, изобретательный инженер, находился все десятки лет совместной работы в состоянии перманентных обид на своего начальника (т. е. на меня) и конфликтов со мной, и не только со мной. Несколько раз то он, то я предпринимали попытки разойтись. Как-то он после очередного конфликта ушел в НИИРП к Авраменко, однако вскоре вернулся ко мне в РТИ. Его вторичный прием на работу был не простым делом, так как по минцевской традиции РТИ, как правило, не брал на работу беглецов. Этот перерыв ничего не изменил. Бесконечные изматывающие конфликты (параллельно с генерацией светлых идей) я объяснял тогда для себя и его дурным характером, и своим неумением работать с капризным, но талантливым человеком. Только сейчас, погружаясь в глубокий колодец воспоминаний, я понимаю природу этого и подобных конфликтов. Если бы у меня тогда хватило ума сказать: «Леня, спасибо за идею, но организовывать ее реализацию будет кто-то другой, с минимальным твоим организационным участием», – а он бы согласился (что, правда, сомнительно), могло бы быть все по-другому. Я же тогда по дурости не только потакал, но и настаивал на том, чтобы он, автор идей, был и главным организатором их реализации. Потенциальный конфликт между специалистом и менеджером, необходимость детальной сегментации всего бизнес-процесса, с детальным описанием требований к человеку, ответственному за выполнение каждого шага, я осознал только во времена «ВымпелКома». Запоздалое осознание подобных конфликтов, или, говоря по-другому, ошибочная оценка способностей и возможностей сотрудников (на самооценку рассчитывать, как правило, нельзя) может привести (и приводило) к разрушительным результатам. Между прочим, инверсный конфликт, когда начальник мнит себя и лучшим специалистом, был весьма распространен в советские времена. Более того, советская система управления обычно требовала такого качества от любого начальника.
Архетип советского начальника действительно соответствовал тому образу, который описывает Зимин. Наверное, для того, чтобы это стереотип не прижился в его творческом коллективе, он приглашал на работу исключительно одаренных людей. Одним из них стал Игорь Каплун, перешедший на рубеже 70–80-х годов к нему из НИИ-17. «Его прием на работу на должность старшего научного сотрудника сопровождался целой эпопеей согласования с парткомом; состоялось аж два заседания, и лишь на последнем было получено согласие с перевесом в один голос», – вспоминает Зимин. Не зря он так боролся за кадры: «Впоследствии Каплун проявил и свои незаурядные предпринимательские таланты, которые, между прочим, не тождественны менеджерским, – очень точно подмечает Зимин. – Он оказался одним из немногих сотрудников многотысячного коллектива ТРИ (по-видимому, одним из трех), кто создал успешное, процветающее предприятие в области настоящих высоких технологий, развивающих, в том числе, и направления, начатые им еще в моем отделе».