Чтение онлайн

На открытие терм были приглашены первые лица района. Председатель исполкома Иван Акимович Волкодрало не скрывал своего восхищения – голубые бассейны с горячей и холодной водой, курящиеся благовониями ванны, столы, ломящиеся от яств, – все это действительно поражало воображение. При освящении терм был зарезан большой черных петух. Обезглавленная птица долго металась по залам терм, пятная голубой кафель кровью, и живучесть птицы была добрым предзнаменованием.

Первый секретарь райкома Митрофан Николаевич Пригода неторопливо разделся, почесывая рыжие волосы на груди, подошел к бассейну и окунулся.

– Умеют же черти! – отфыркиваясь, довольно вскричал он.

Восхитительно было после купания, завернувшись в простыню, лежать на мягких матрацах и, потягивая чуть подогретое и в меру разбавленное водой вино, вести светские разговоры с хорошими людьми! Нет, братцы, в этой невероятной и неожиданной оккупации были и хорошие стороны.

– Я тобя, Птолемей, понимаю, – сказал Пригода. – Цезарь там, долг поперед империей и все такое… Но и ты нас пойми! Цезарь твой далеко, а обком партии близко. Да узнает кто, что у нас по Бузулуцку римляне голышом разгуливают, тут такое начнется! Войска нагонят, милиции! И что ты со своими ножиками против бронетранспортеров сделаешь? Да они тебя на окрошку покрошат! Что такое бронетранспортеры? Черепах видел? Похоже немного, только из железа и на своем ходу. Нет, там у них внутри не рабы, там у них моторы, как у тракторов. Трактор ты уже видел? Во! И что ты с ними делать будешь? Мужики вы хорошие, слов нет, но и нас подставлять не надо! Мы тут, понимаешь, посовещались и решили, что будет лучше, если о вас вообще никто не узнает. А что народ? Народ, он, брат, тоже с пониманием, он молчать будет, народ наш. Точно тебе говорю, все будут молчать. У нас даже выражение такое есть – «народ безмолвствует». Конечно, будешь, понимаешь, безмолвствовать – кому охота в психушке париться? Но и вы к происходящему с серьезностью подходите. Я, конечно, понимаю, что форма у вас такая, но если вы по городу голыми бегать будете и это до области дойдет, то нас там не поймут. Это я тебе точно говорю! Ты уж мне, Птолемей, поверь, я не первый год районом заправляю!

– Долг солдата – оставаться верным Отчизне, – чеканно отрубил центурион, выслушав перевод Гладышева.

– Да я тебя что – к измене толкаю? – вскричал первый секретарь. – Я к тому, что голыми по городу не хрена бегать! И так уже бабы всего города на твоих бойцов заглядываются. Но дело даже, понимаешь, не в этом, дорогой ты мой Птолемей. Внимания привлекать не надо! Вот что главное! В общем, в райпо я уже с Сафоновым договорился, сотню костюмчиков спортивных мы у него найдем, оплатим, понимаешь, из соцкультфонда. Понял? И твои охламоны пристойно выглядеть будут, и к нам никто не придерется! Верно я говорю, Федор Борисович?

Дыряев сидел на краю бассейна в белой простыне и в милицейской фуражке, болтая в прозрачной воде волосатыми ногами. Если бы не милицейская фуражка, начальник районной милиции был бы неотличим от какого-нибудь греческого божка. Фуражка придавала ему официальный вид.

– Верно, – уныло согласился он. – Не сегодня-завтра с областного УВД нагрянут, показатели по преступности вдвое упали. И ведь не объяснишь им ничего…

Птолемей Прист залпом выпил кубок вина.

– Ну, что вам не нравится? – спросил он. – В городе спокойно, винокуры ваши угомонились, дебоширы людям хлопот не доставляют…

– А вчера твои в спецкомендатуру пришли, – сообщил Дыряев. – Анашу у условно осужденных отняли и на костре спалили. А кто бы не отдал? Ведь уши обещали отрезать!

– Это ты про вольноотпущенных? – искренне удивился центурион. – Так с ними иначе нельзя. Из рабов отпустили, а рабскую натуру нетронутой оставили. Но раб на свободе опасен, Федор, свободный раб – он вроде Спартака, того и гляди взбунтуется.

– Нет у нас рабов, – досадливо морщась, сказал Митрофан Николаевич, по старой комсомольской привычке ловко открыл зубами бутылку пива и приложился к ней, – Нет у нас рабов. У нас, брат, и в песнях так поется: «Вста-авай, проклятьем заклейменный», – для наглядности приятным тенором пропел он. – И в тюрьме у нас, дорогой Птолемей, такие жуки, что порой посвободнее тебя будут!

Птолемей Прист встал, освобождая крепкое мускулистое тело от простыней.

Статен был центурион. Статен и красив.

– Нет рабов, говоришь? – ехидно спросил он, добавив непонятное и острое латинское выражение. – А крестьян ваших ты за свободных считаешь? У нас в Риме за такие сестерции даже рабы пальцем не пошевелят, а твои с поля не вылазят, все сажают что-то. Боятся они вас, что ли?

Он прыгнул в бассейн, подняв фонтан брызг.

– Съел, начальничек? – ухмыльнулся Дыряев. – У них за такую зарплату и раб не почешется, а ты с нас чего только не требуешь!

Председатель исполкома Иван Акимович Волкодрало задумчиво отхлебнул из бутылки.

– Твоим бандюгам и этих грошей платить бы не стоило, – философски заметил он. – Все едино колгоспы пограбуваты.

Митрофан Николаевич Пригода подсел к столу и принялся деловито шелушить большого красного рака.

– Чушь вы мелете, мужики, – сказал он. – Тут надо думать, как нам этих бойцов от государева ока спрятать. Узнают про них, всем нам холку намылят. И тебе, и мне, и менту этому босоногому. – Он ткнул раком в начальника милиции. – Измену Родине впаяют, не меньше. А менту еще и все совместные дежурства припомнят.

– А это как посмотреть, – с радостной готовностью отозвался начальник милиции. – Я все графики совместных дежурств с твоим Сырцовым согласовывал.

– Так ты еще и документальное подтверждение оставил? – задохнулся секретарь райкома и даже о раке позабыл. – Ну, Феденька, было у матери трое сыновей. Двое умных, а третий – милиционер. Ты случаем не пофамильно их в списки вставлял?

Дыряев поставил опустевшую пивную бутылку на стол.

– Я их в графике войсковой частью обозвал, – благодушно сказал он. – Мой милиционер, который, конечно, с фамилией в списках значится, и прапорщик с двумя рядовыми.

– А у их прапорщики-то е? – недоверчиво спросил председатель исполкома Волкодрало. – Га?

– А бог его знает, – безразлично сказал начальник милиции. – Вы как хотите, а я больше этой мочой давиться не намерен. Соловей! – рявкнул он.

Старший участковый словно весь вечер дожидался вызова начальства. Хоть и китель расстегнут, и портупеи на нем не было, но глаза преданно блестели, да и выправка… Впрочем, чего уж обманывать – какая выправка у деревенского участкового с двадцатилетней выслугой? Начальник милиции неодобрительно оглядел расплывшуюся фигуру участкового, хмыкнул в усы и доверительно сказал:

– Ну, что смотришь, Соловей? Или тебе объяснять все надо?

Нет, ничего не надо было объяснять старшему участковому. Сметлив был старший участковый капитан милиции Соловьев, и вкусы начальства ему были прекрасно известны. Соловей сделал рукой многообещающий жест и скрылся за дверью.

Трое районных начальников сели за стол. Помолчали, глядя, как плещется в изумрудной воде бассейна центурион, послушали, как в соседнем зале, изрядно уже хлебнувшие сладкой и коварной вишневой настойки, весело горланили римскую строевую песню с залихватским припевом:

В таком объеме бузулуцкие начальники латынь знали уже неплохо.

– Дуралекс он и есть дуралекс, – сказал Дыряев, повернувшись к закручинившимся сотрапезникам. – Что будем делать, друзья-товарищи?

– Будем Соловья ждать, – прямо бухнул предисполкома.

– Это само собой, – согласился Федор Борисович. – Наш Соловей баснями не кормит! Я спрашиваю, что с иностранцами делать будем? Решать-то сейчас надо, пока грязь не подсохла и из области никого не принесло. Да и своих опасаться надо. Твои-то, Митрофан Николаевич, спят и видят себя в кресле первого.