Чтение онлайн

Оказалось, что у этой славной женщины с умилительным именем Клавдия он появился все-таки в доспехах и при мече. Сейчас доспехи были вычищены хозяйкой до немыслимого и уже забытого блеска. Облачившийся в доспехи центурион вдруг почувствовал себя воином-первогодком. Небрежно ответив на нежный поцелуй хозяйки, Птолемей Прист вышел со двора. От соседних домов на него смотрели матроны, некоторые с веселым ехидством здоровались, Птолемей Прист отвечал на приветствия, испытывая в душе некоторое смущение. Громыхая доспехами, он шел по протоптанным в грязи извилистым тропинкам, а следом уже рождались свежие деревенские сплетни, в которых домыслов было ничуть не меньше, чем происходившего на самом деле.

Соседка секретарши Клавдии Валентина Николаевна Зубкова чувствовала себя в центре общественного внимания. Она уже побывала у Укустовых, у Белининых, у Водолазовых, рассказывая услышанное ею накануне и дополняя это услышанное все новыми и новыми подробностями, основанными на привычных реалиях провинциальной жизни.

– Дыряев-то вчерась ушел. Пьяный был в дупель – так прямо по грязи к дому и поперся. Уватлался так, что его Нинка небось до сих пор отмыть не может. А этот черноглазенький как с Клавкой наедине остался, так сразу и заворковал. Слышу – бормочет: «амор», «амор». На море, значит, Клавку манит. Та разомлела, уши развесила, а меня так и подмывает ей через забор крикнуть: «Уши, Клавдия, в кучу забери да губозакатыватель в райпо купи. Он тебе про море наплетет, ребеночка сделает и смоется в свою Италию. Знаем мы эти моря, слыхали!» Кашлянула я, а он через плетень перегнулся – сам пьяный, глазищи дикие, ножик за поясом торчит. Не дай Бог зарежет! Язык так к губам и присох. Думаю, молчи, Валюха, здоровей будешь. Чай, Клавка сама не без ума, знает, что делает. Это мы дуры, таблетков не знали, по дохтурам все уродовались, полсотнями кидались. Пусть, думаю, Клавка сама с этим осеменителем разбирается. Только я одного в толк не возьму. Если бугая этого италианского Пристом кличут, то Клавка кем будет? Пристихой, что ли? Вот ведь вертихвостка! За ней первый секретарь в ухажерах ходил, а она интеллигентного человека кинула, к этому бандюку, что с ножом не расстается, приклонилась! Совсем бабы стыд потеряли!

Валентина Зубкова знала, что говорила. У самой было трое детей, и все от разных мужей. Битая Валентина была жизнью, да и не только ею – иной раз мужья ее поколачивали, только визг по улице летел. Прямо надо сказать, что били они ее за ошибки. Баба, как сапер, ошибается только раз. Ошиблась – и ты уже с ребеночком. И все-таки сладостно было вспоминать о тех ошибках, а еще сладостнее было видеть, как другая идет все тем же опробованным ошибочным путем.

А Птолемей Прист к тому времени уже оглядывал выстроившихся в гимнасии легионеров. Видно было, что торжественное открытие Бузулуцких терм даром для них не прошло – вялыми были легионеры и гимнастические упражнения выполняли без обычного энтузиазма и азарта, даже магнитола, выплевывавшая из динамиков отрывистое:

не придавала легионерам живости. Подбежавший Публий Сервилий Секст с веселым недоумением оглядел сверкающие доспехи центуриона и доложил, что в легионе все в порядке, легионеры занимаются утренними гимнастическими упражнениями за исключением двух. Отлынивали, разумеется, новобранцы – все те же Плиний Гай Кнехт и Ромул Сервилий Луций, которые утром даже побриться были не в состоянии.

– Нон эст кулпа вини, зед кулпа бибентис! Виновато не вино, а пьющий, – проворчал центурион, брезгливо поворошив ногой малоподвижные тела новобранцев, и приказал их примерно наказать, как проспятся. Птолемей Прист был человеком справедливым и разумным, а немо пруденс ггунит, квиа пеккатум эст, зед не пеккетур [13] .

Гладышев это высказывание перевел бы так: «Всякий разумный человек наказывает не потому, что совершен проступок, но для того, чтобы он не совершался впредь».

Более всего центурион жалел, что нет поблизости лавтумии – тюремной каменоломни, куда можно было отправить на вечное исправление негодное к службе пополнение.

Публий Сервилий Секст доложил, что поутру из райпо в казармы завезли одежды, о которых накануне говорил центурион с районным начальством. Сердце центуриона сжалось от нехорошего предчувствия.

– Что за одежды? – хмуро спросил он.

Секст поморщился.

– Варварские одежды, – доложил он. – Короткая рубаха и… галльские штаны! Солдаты возмущены, никто не желает надевать эту дрянь! Лучше смерть, чем позор, центурион!

– Штаны, говоришь? – тяжело переспросил центурион. – Ну, пойдем, покажешь мне эти штаны! «Так вот на что меня вчера уговорили! – подумал он. – Вот на что я вчера согласился!»

Форма представляла собой обтягивающие икры и ляжки шаровары и не менее узкие рубахи, на которых белыми буквами было выведено имя неизвестного демона «Adidas». К этой одежде прилагались также короткие сапожки в разноцветных нашлепках, снабженные совсем уж загадочными надписями, и черные шерстяные шапочки.

Центурион растерянно оглянулся.

Легионеры молча смотрели на него. «Штаны, – подумал центурион. – Штаны – это серьезно. Это уже позор. Какой уважающий себя воин штаны наденет? Лучше уж в эргастусы [14] ! Но я же обещал! Проклятие!» Штаны были частью галльской национальной одежды, одеждой их заклятых врагов. Римляне презирали штаны.

Центурион брезгливо поворошил одежды. Штаны были с длинными красно-белыми полосами с обоих сторон. Легионеры неодобрительно переговаривались, наблюдая за действиями своего начальника. Слыша их ропот, центурион поднял вверх расправленную ладонь:

– Квириты! – сказал он. – Не насмешки ради прислали нам эти одежды, а ради маскировки. Судьба забросила нас в этот странный край. Не будем же подводить достойных людей, радушно встретивших нас, принявших власть цезаря и оказавших знаки уважения нашему легиону. Я приказываю надеть эти одежды, подчинившись судьбе и року. Доспехи всем сложить в каптерке казармы.

Легионеры загомонили.

– За свои решения я отвечу перед высокими римскими собраниями! – сказал центурион и повернулся к легионерам широкой спиной, показывая, что это его решение окончательное. Нрав Птолемея Приста его подчиненным был хорошо известен.

– А мечи? – крикнул кто-то из легионеров. Судя по акценту, кричавший был из овладского пополнения.

– Мечи? – Центурион выпятил подбородок. – Мечи нужно носить. Вивере эст милитари! Жить – значит сражаться! Ясно, квириты?

Опустив головы и все еще неохотно легионеры потянулись к новым одеждам. Загремели сбрасываемые доспехи. Римляне негромко роптали, но врожденное чувство дисциплины не давало бунтовать. Виданное ли дело – римлянину надевать штаны. Не среди варваров живем! Тем не менее кучка одежды постепенно уменьшалась. Новоявленные римляне надели штаны первыми и с видимой радостью: не каждый день такие обновочки выпадают!

– Проследи! – приказал Птолемей Прист манипулу. – Головой отвечаешь за порядок.

– Там старикашка один приходил, – сообщил Секст, неодобрительно глядя на переоблачающихся легионеров.

– Старикашка? – удивился центурион.

– Ну, сенеке. Он у тебя три дня назад был, – напомнил Секст. – Участник Второй Пунической. Янусный такой, помнишь?

– Второй Отечественной! – поправил центурион. – Гони его! Если этого седобородого послушать, то мы должны половину города повесить как врагов империи!

– Он вчера списки какие-то принес, – доложил манипул. – Недовольных и бунтовщиков. Он их еще со Второй Пунической составлял. Для немцев.

– А это кто такие? – вскинул брови центурион.

– Я учителя спрашивал, – сообщил Секст. – Учитель сказал, что это племя вроде галлов. Только хуже.

– Всякий враг галлов – друг подданных цезаря, – назидательно сказал центурион. – И наоборот: кто друг галлам, тот – враг цезарю. Надеюсь, ты поступил достойно? Что ты сделал с доносчиком?

– А что я с ним должен был сделать? – удивился манипул. – Я его местным властям сдал. Выяснилось, что он под чужим именем со Второй Пунической скрывался!