Фантастическая проза. Том 1. Монах на краю Земли
Шрифт:
– Привада где? – спросил Аверин, поднимая удочки и снимая со штыря мешок.
– Ник, – сказал легионер, приподнимая шлем, наполненный распаренной перловкой.
– Ты с ума сошел! – хмыкнул Валентин. – Да таким количеством каши ты всю рыбу в пруду закормишь!
– Актум не агис, – возразил Гней Мус.
– Это точно, – усмехнулся Аверин. – Раз сделал, чего уж переделывать! Не выбрасывать же добро. Ну, пошли?
Вода в пруду у камышей была почти черной. Чувствовалась илистая глубина. Пока Аверин готовил удочки, Гней Мус запустил руки в шлем и ларго ману – щедрой, значит, рукой – разбросал приваду близ камышей.
– Сатис эст! – остановил его Аверин.
– Хватит? – с сомнением оглянулся легионер.
– Сатис, сатис, – подтвердил землекоп. – Ну, с Богом! Ловись, рыбка, большая и маленькая.
Поплевав на червя, Аверин забросил удочку. Забросил свою и Гней Мус. Некоторое время они сидели молча и ожидали поклевки. Аверин вытащил свою удочку и установил глубину побольше.
– Профундис установи! – посоветовал он легионеру. – Профундис минорис!
Гней послушно увеличил глубину – и удачно. Не успел он закинуть удочку, как поплавок дрогнул и, медленно заваливаясь набок, пошел в камыши.
– Тяни! – зашипел Аверин. – Хок агос, Гней! Хок агос! Вытаскивай!
– Грандес, – довольно заметил легионер, вытягивая из темной воды огромного карася, ошалевшего от неожиданной смены среды обитания.
– Крупная рыбка, – согласился Аверин.
– Хок эрат ин волис, – сказал легионер.
– Мечтать не вредно, – снова согласился землекоп, подсекая свою рыбину. – На рыбалке душа отдыхает. Правильно делал, что мечтал.
– Нон сум квалис эрам, – сообщил легионер, вытаскивая очередного внушительного карася. Этот был даже покрупнее первого.
– Конечно, не прежний. – Аверин достал из воды капроновый садок. – Дон, брат, всех другими делает. Кидай своих, я их тоже в садок посажу!
– Натурас бони! – Мус поплевал на червя и закинул снасть.
– Природа у нас замечательная, – снова согласился Аверин. – Вот женишься, углом своим обзаведешься, дети появятся. Что еще человеку надо?
– Женишься? – недоуменно спросил Мус.
– Аморис, – авторитетно сказал Аверин и руками изобразил, как повзрослевший и взявшийся за ум римлянин будет тетешкать ребенка.
– Нуллум! Нуллум! – смеясь, замахал обоими руками легионер. – Кви боно?
– А без выгоды, – философски сказал землекоп. – Хочешь не хочешь, а однажды придется тебе стать патером фамилиас! [15]
Глава восьмая,
в которой рассказывается о римских методах воспитания расхитителей и о том, как в райкоме партии решалась судьба легиона
Новоявленные Плиний Гай Кнехт и Ромул Сервилий Луций вновь проявили свою подлую вторую натуру, продав два медных котла проезжавшим по ростовской дороге цыганам. Чтобы сбагрить казенное имущество, непутевые легионеры угнали в колхозе «Заветы Ильича» трактор «Беларусь». Трактор они тоже пытались продать; цыгане осмотрели его, ощупали, а один даже объехал на тракторе вокруг бензозаправки, но купить трактор дети степей и ветра все-таки не решились.
15
Пожалуй, в этой главе мы можем обойтись без перевода, если друг друга понимают герои, то их вполне может понять читатель. Особо непонятливым мы рекомендуем купить латинско-русский словарь или, на худой конец, сборник латинских крылатых выражений.
Котлы же ушли безвозвратно. Ищи в поле ветра!
Раздосадованный утратой воинского имущества Птолемей Прист приказал воров наказать, и ультима ратио – этот последний довод, – волосяной бич в очередной раз загулял по спинам воров и растратчиков. Деньги, полученные за уворованные котлы, преступники уже, разумеется, пропили, и сейчас два пьяных голоса взывали хрипло к милосердию и состраданию:
– Сатис эст! Да хватит же, братцы! Софлицит! Сатис эст! Сатис!
Слушая кающихся грешников, центурион с грустью думал, что рожденного свиньей трудно вразумить даже пер аргументум бацилинум, и плохо верилось в то, что палочные аргументы окажут на завывающих пройдох необходимое воспитательное воздействие.
Впрочем, кво верба нон санат, карцер санат, квос карцер нон санат, вирда санат! [16]
– Сатис эст! – тоненько повизгивал при ударах Ромул Луций. – Сатис! Сатис, суки!
– Сатис! – басовито вторил ему Плиний Кнехт. – Ой, блин, сатис!
Центуриону было смешно и противно наблюдать за экзекуцией. Поймав умоляющие взгляды новообращенных, центурион показал им кулак:
– Квос эго! – хотя и понимал, что слова бесполезны, горба ими не выпрямишь и совести не прибавишь.
16
Большинство одолеет сказанное без перевода. Кого не исцеляют розги, исцеляет карцер, кого не исцеляет карцер, исцеляют розги. Мудрая мысль!
О темпоре! О морес! Все-таки воспитывать человека надо, что говорится, ад инкунабулис, то есть с пеленок, иначе из хомо аморсебаратус хабендит не изгонишь.
Со скамеечки за экзекуцией с большим интересом наблюдал старший участковый Соловьев. Михаил Денисович по случаю выходных был в цивильной одежде. Гражданский костюм делал участкового похожим на респектабельного работника торговли старшего звена. Год назад в райпо завезли югославские костюмы, и прежде чем районное начальство проведало о поставках импорта и наложило на свободную реализацию костюмов табу, большую часть разобрали именно торговые работники, а поскольку жена Соловьева являлась старшим кассиром потребкооперации, то и участковому досталось товара из-за бугра.
Сейчас Соловьев сидел на лавочке, попыхивая болгарским «Фениксом», и с любопытством наблюдал за мастерством бичующего. А полюбоваться было чем – бич выписывал замысловатые восьмерки, круги, спирали и впечатывался в обнаженные задницы воров и растратчиков с характерным чмокающим звуком.
Экзекутор в движениях был нетороплив, но резок.
Птолемей Прист присел на скамеечку рядом со старшим участковым, и милиционер торопливо затушил сигарету. Легионеры табака не знали, курящих почитали за наркоманов, а к табачному дыму питали явно выраженное отвращение.
– Мартышкин труд! – сказал старший участковый. – Что толку пороть, если исправить уже ничего нельзя? Раньше их надо было пороть, когда они в школе учились.
Центурион наблюдал, чтобы бичуемым доставалась экс аэкво, коль уж оба одинаково виноваты.
– Федор Борисович просил свою благодарность передать, – сказал Соловьев.
– Грацио, – сказал Птолемей Прист. – Дежурному передай.
– Да она устная, благодарность-то, – смущенно объяснил Соловьев. – Большого подлеца поймали. Эта скотина еще при немцах в гестапо работала, доносы на честных граждан писала!
Все-таки похоже, что в Бузулуцке жили не совсем нормальные люди. Сегодня они сравнивают человека с рыбой, а чуть позже его же со скотиной. Хомо он и есть хомо, даже если душа у него канисная, собачья.
– Я знаю, – с достоинством сказал центурион. – На галлов работал. Во Вторую Пуническую.
– Да нет, – поправил участковый. – С немцами в Великую Отечественную. Говорят, в казнях участие принимал!
– Воздадут по заслугам? – спросил центурион.
– Может, и воздадут, – сказал участковый. – Как подсохнет, его в область повезут. Там и разберутся.