Чтение онлайн

– То Добро окончательно восторжествует над Злом!
– воскликнул я.

– Ты думаешь? Напротив, лишившись своего верного антипода, Бог примет на себя его функции, и тогда нам мало не покажется. Новый всемирный потом, например… Или ужасное землетрясение… Бойзена нужно остановить - для "паломников" это очевидно. Нельзя допустить, чтобы его казнили.

– Но он же все равно умрет когда-нибудь, пусть даже через полвека!

– Это не будет иметь значения. Если Бойзена казнят за его преступления, он не получит прощения ни на земле, ни на небе, попадет, естественно, в Ад, и там сможет выполнить задание. Если же он умрет своей смертью, то, во-первых, на весах судьбы может оказаться…

– Хватит!
– рявкнул я и закашлялся.
– Большего бреда я еще не слышал!

– Ну… - протянул Бертон.
– Три года назад ты успешно защитил в суде интересы некоего Германа Холдингера, а его дело, между прочим, было не менее бредовым.

– Оно было идиотским, - поправил я.
– А это совсем другое определение.

– Как хочешь, - пожал плечами детектив.
– Я тебе изложил факты…

– Если это можно назвать фактами… - пробормотал я.

– Я изложил сухие факты, - повторил Бертон.
– И если учесть, что отказаться от контракта ты не можешь… Я правильно тебя понял?

– Правильно, - мрачно сказал я.
– Ревекка Браун загипнотизировала меня своим взглядом, и я подписал бумагу, которую в иных обстоятельствах…

– Но ты ее подписал, - перебил меня Ричард.
– Перед чарами прекрасной Ревекки, кстати, мало кто может устоять. Гипнотическими способностями она не обладает, но в прошлом была замечательным рекламным агентом, и если бы не подалась к "паломникам", ее ждало бы блестящее профессиональное будущее.

Я встал и принялся ходить по кабинету от стола к окну и обратно, так мне лучше думалось, хотя думать тут было в общем не о чем.

– Какую линию защиты ты выбрал бы на моем месте?
– спросил я, перебрав в уме все возможные варианты защитительной речи.

– Я детектив, а не адвокат, - пожал плечами Бертон.

– Какую линию защиты ты выбрал бы на моем месте?
– повторил я, остановившись перед Риком и глядя на него сверху вниз.

– По-моему, единственное, что можно сделать, - сказал Бертон, не поднимая взгляда, - это стоять на том, что Бойзен слаб умом, определенные моральные ценности просто недоступны его разуму… Естественно, ни слова о Дьяволе, тем более, что мне так и не удалось выяснить, кто поручил это Бойзену и откуда об этом стало известно "паломникам"… Недостатки воспитания, тяжелое детство, не тебе это объяснять. Одинокий волк, загнанный нашей жестокой цивилизацией. Не ведал, что творил.

– Да, - кивнул я.
– Стандартный набор, присяжные на него не клюнут.

– Тогда не знаю. Тебе решать.

– Оставь материалы, - сказал я.
– Мне нужно подумать.

Мисс Браун позвонила, как только за Бертоном закрылась дверь. Если это не было случайностью, то получалось, что "паломники" знали о проведенном по моему заказу расследовании и - более того - следили за моим агентом, а, возможно, даже специально снабдили его информацией, которая была им выгодна.

– Господин адвокат, - несмотря на сугубо официальный стиль построения фразы, голос мисс Браун обволакивал, завлекал, заставлял себя слушать - и не только слушать, он заставлял поступать так, как хотелось этой удивительной женщине, - господин адвокат, могу ли я, как представитель вашего клиента, поинтересоваться, насколько продвинулась работа и готовы ли вы к защите?

– Пока нет, - сказал я, - Я изучаю дело. Должен сказать, что зацепок слишком мало, чтобы надеяться…

– Я убеждена, что вы найдете нужные зацепки, господин адвокат, - перебила меня Ревекка.
– Такой человек, как Бойзен, не должен закончить свои дни на электрическом стуле!

– Вы сказали "такой человек", госпожа Браун, - произнес я вкрадчиво.
– Вы полагаете, что в прошлом Бойзена есть нечто, чем могла бы воспользоваться защита? Если у вас есть информация, вы обязаны ею со мной поделиться, не так ли?

– Нет, - сказала Ревекка после небольшой паузы.
– Мы о прошлом Бойзена не знаем ровно ничего, уверяю вас. Я позвонила, чтобы просить вас заниматься делом Бойзена, а не делом "Христианских паломников". Уверяю вас, изучение биографии нашего руководителя, уважаемого мессира Ревиво, никак вам не поможет в подготовке к выступлению на суде. Я не думаю, что…

Голос Ревекки Браун был пуховым одеялом, в которое хотелось закутаться, спрятаться от мерзостей мира, мне стало тепло, спокойно, голос обтекал меня, как теплая вода, журчал, пел…

– Почему бы нам не пообедать вместе, мисс Браун?
– сказал я неожиданно для себя самого.
– Наш разговор мы бы продолжили в более удобной обста…

– Нет!
– твердо произнесла Ревекка.
– Разве что… - она сделала паузу и закончила, - после суда и если вы выиграете процесс. Тогда - да.

Бестия! Теперь ради этого "да" я, пожалуй, действительно готов буду сделать невозможное. Во всяком случае, попытаюсь.

Документы, собранные Бертоном, мало что добавили к той картине, что сложилась в моей голове после его устного доклада. Я и раньше знал, что Бойзен был католиком - мать его приехала в Штаты из Италии, девичья ее фамилия была Минестрони, а отец - Герхард Бойзен - был сыном немца и француженки, католичество было религией его матери, отец-атеист не мешал жене воспитывать сына так, как учила святая церковь. Что не помешало Бойзену стать убийцей - лишнее свидетельство того, что религиозные догмы, вбиваемые в человека с младенческих лет, часто становятся совершенно формальным признаком его конфессиональной принадлежности, а на мораль влияют куда меньше, чем любой школьный приятель, угостивший дозой героина или таблеткой "экстази".

Если бы к Бойзену действительно явился некто и за определенную плату (интересно, однако, каким образом и с кем собирались расплачиваться заказчики?) предложил покончить с Князем тьмы - как отнесся бы к этому предложению мой подзащитный, чей психологический портрет был мне, в общем-то, достаточно очевиден?

Пожалуй, Бойзен согласился бы выполнить заказ. Он не очень-то разбирался в теологических тонкостях. С другой стороны, он был католиком и верил - безусловно, искренне - в Ад, Рай и Божественное присутствие. Служа Дьяволу в реальной жизни и, скорее всего, понимая это, он готовился попасть в Ад, и когда оказалось, что неким поступком он мог заслужить себе вечное блаженство… Я бы на его месте согласился - если бы, конечно, верил во всю эту чепуху.

Любопытно, - думал я, перелистывая страницы Бертоновской распечатки, - каким оружием можно убить Дьявола? И что значит - убить, если он и без того находится в мире мертвых? Можно ли уничтожить Дьявола ножом? Или, точнее, - идеей ножа, нематериальным символом, ведь там, в Аду, одни идеи и символы, в которых путается и мучится душа: символы и идеи для нее наверняка более реальны, чем для меня, нормального живого человека, - настоящий котел с кипящей смолой.

Язычники, хороня своих покойников, клали в могилы их личные вещи - понимая, скорее всего, что там, в другом мире, любимые умершие родственники будут пользоваться не самим предметом, а его символической копией. И если в могилу клали нож, то знали (мне так казалось, но я не был знатоком древних религий, да и новейшие тоже не входили в мою компетенцию), что покойник не возьмет с собой этот металл, насаженный на рукоятку, а будет пользоваться символом ножа, единственно реальным в мире, где материальной реальности не существует.

Символ чего должен был унести с собой Стивен Бойзен? Оказавшись в Аду после казни, он должен был получить оружие, которое, видимо, тогда же теряло в нашем мире свое материальное воплощение. Допустим, в тот момент, когда в камере включается рубильник и на клеммы подается высокое напряжение, где-то (возможно, совсем рядом, если местоположение в пространстве имеет какое-то значение в этом случае) сжигается в плавильной печи острое лезвие или уничтожается автоматическая винтовка, а может, в груду металла обращается пушка или даже ракета среднего радиуса действия. Почему нет - сейчас как раз проходит процесс утилизации то ли тысячи, то ли двух тысяч ракет с ядерными боеголовками, я читал об этом в газетах, меня не очень все это интересовало, я-то прекрасно понимал, что речь идет о политических играх, и на самом деле ракеты - и уничтоженные, и оставшиеся на боевом дежурстве - никогда не будут пущены в ход, во всяком случае, до тех пор, пока цивилизация не лишится напрочь здорового инстинкта самосохранения.