Чтение онлайн

Днепр, он же Непр, обретал помалу приметы величавости – все набирал и набирал силы, ширился, впитывая воду с необъятных просторов. Деревушки на берегу попадались все чаще – власть Рюрика и его посадников доставала даже до этих мест, пришлый народ селился на пока еще ничейных землях, а исконные хозяева – племена охотников – уходили в далекие леса.

Испокон веку в Поднепровье проживали венеды. Их родичи, переселившиеся на южный берег Восточного моря, сократили имя свое до энергичного «венды» (так его произносили даны и нореги). Греки времен Перикла прозывали их энетами, нынешние ромеи и арабы именовали венедов антами.

Венеды приноровились к чужакам за многие века. Их дремотное житие да старинный уклад не отторгали инородцев, а растворяли их в местных. Лесные жители, венеды, понемножку распахивали угодья в полосе лесостепи, напрямки соседствуя со степняками, только народ в степи менялся. Жили-были там кимры, они же киммерийцы, да куда-то подевались. Их место заняли скифы-сколоты.

И с этими венеды роднились, отдавая своих синеоких дочерей черноглазым кочевникам.

Ушли скифы, пришли сарматы. Всякое бывало – и набеги случались, и прочие обиды, но потом все равно мирились.

На берегу Днепра – Данаприса по-сарматски, – под Лысой горой сам собой сложился торг – сюда сарматы привозили кожи, сыры, кошмы и прочий нехитрый степной товар, меняя на хлеб, на горшки, на изделия кузнецов.

Место это назвали Самбат.

А потом прихлынули гунны. Это был союз довольно-таки продвинутых племен, способных строить города. И они их таки строили, обживали, растили детей, вели хозяйство, однако бродяжья закваска порой выдавала такой сильный позыв, что племена срывались с насиженных мест и, все сокрушая на своем пути, шли дальше на запад.

Венедов гунны почти не тронули, кочевников не интересовали деревушки – их манил захиревший, но все еще златокипящий Рим. Но жили на Днепре и другие чужаки, пришедшие с севера, – готы. Лет за двести до гуннов они переселились на Днепр, теснимые предками норегов и свеев, огляделись и решили, что новые земли вполне подходящи для жития.

Пришельцы были народом хулиганистым и не дураки подраться. Венеды натерпелись с ними, но время прошло, и ужились как-то.

Правда, готскому вождю Эрманариху все не сиделось на месте, и решил он однажды прогуляться по волокам на самый север, захотелось ему поугнетать тамошних русов, из земель которых поступали роскошные меха. Ну русы и есть русы – так наподдали наглым захватчикам, что те не знали, куда деваться.

Не стали готы больше связываться с ними и от греха подальше переселились в Тавриду. Правда, не все, а, скажем, треть. Другую треть увлекли с собой гунны, соблазнив римскими сокровищами, а вот два готских племени, тервинги и гревтунги, остались в Поднепровье жить-поживать да добра наживать.

Ну к ним-то венеды привыкли уже, своими считали, хоть и не всегда разумели, о чем болбочут эти готы.

Только венеды вздохнули спокойно, проводив гуннов, как оказалось, что не вся орда ушла на запад – одно из гуннских племен, племя славинов, решило задержаться на Днепре.

Главное, родичи их подались с гуннами дальше, за Дунай, а эти остались. Нравится нам здесь, заявили их вожди. И прописались.

Венеды, правда, быстро успокоились – славины оказались народцем смирным. С готами местными они быстро столковались – прозвали их по-своему, полянами да древлянами [859] , и успокоились на этом.

Нагрянули из степи авары – стерпели славины. Завладели степью хазары, наложили дань – понесли безропотно.

Ныне в Диком поле насчитывалось два хозяина: хазарский каган был уверен, что это он владыка степи до самого Днепра, а печенеги ему дули показывали да пасли свои табуны на обильном разнотравье.

Но взоры венедов, готов, славинов и прочих устремлялись вовсе не в степь, а в сторону темных лесов севера – там пробуждалась русь. Племя воинственное, безбашенное, неистовое, оно все чаще заявляло о себе, овладевая громадными просторами.

«Русские викинги» – варяги – строили крепости на главных путях в греки да в арабы, обкладывали данью черемисов и арису [860] , мещеру и мурому, мерю и весь, водь и чудь, ижору, карел, бьярмов, галиндов, криве, и прочих, и прочих, и прочих.

Русы правили жестко, но не опускались до бессмысленной жестокости, не истребили ни одного племени, пусть даже те и были против их владычества. Ничего, ухмылялись варяги, стерпится – слюбится!

Не слюбится? Ничего, переживем как-нибудь. Лишь бы подати платили вовремя…

И шли всякие кнезы, рейксы, кунингасы да кугыжи на поклон к русам, ибо, взимая дань, они брали местных под свою защиту. А ворога бить русы умели, их меча отведали многие – варяжские лодьи наведывались в Персию и Ширван, споря с самим Халифатом, нападали на грады и веси Ромейской империи, в страхе держали городища пруссов, ливов и эстов, добираясь даже до жарких земель Андалусии.

Великая сила копилась на севере, и чуяли славины, что приходит их черед. Варяги уже утвердились в Витахольме, а это на тридцать верст южнее Киева.

Киевом славины назвали небольшой городишко, что будто сам по себе вырос рядом с Самбатом. Назван он был в честь Кия, одного из вождей гуннской поры.

Варяги прозывали того предводителя славинов Киуном, а сам город – Кенугардом.

Лет десять тому назад, когда в Альдейгьюборге правил Хакан-конунг, сын Бравлина, прозванный Гостомыслом, один из бояр его, Аскольд-сэконунг, вознамерился овладеть Кенугардом.

Оно и понятно, старость не радость, а у Аскольда, как у всякого сэконунга, «морского короля», была дружина, были корабли, а вот земель – увы. Вот и вознамерился старинушка Аскольд прибрать к рукам городишко на Непре.

Взял без боя – просто высадился да постучал в ворота. Киевляне связываться не стали, впустили варягов. Аскольд первым делом зарезал тамошнего князька, забыв даже спросить, как того звать, и сам сел на трон.

А славинам так даже лучше было, ведь Аскольд первым делом хазар прогнал, а тудуна ихнего, сборщика податей и наместника кагана, утопил. Хазары повозмущались было, но войну затевать не стали – русы не славины, долго терпеть не станут, сдачи дадут.

И вот уже год, как помер сэконунг. Власть в Кенугарде перешла к Диру – этот полукровка, сын варяга и славинки, с молоком матери впитал хитрозадость ее родного племени.

Дир и с варягами заигрывал, и с хазарами, и с печенегами, шатало его, крутило флюгером, но политика «и вашим и нашим» – провальная. Можно огрести и от тех и от этих.

Терпение кончалось и у Рюрика-конунга, и у кагана…

…То ли казалось так Валерке, то ли и вправду потеплела вода в Днепре, а только он как следует искупался. Викинги могли и в Неве плескаться, народец был закаленный, а вот Бородин терпеть не мог лезть в холодную воду.