Чтение онлайн

Отто фон Мюнхгаузен не подкачал: тотчас велел освободить какую-то комнату "для моего друга", да и Егору уголок в доме нашелся (не говоря уже о лошади). Затем последовал ужин преимущественно из рыбных блюд с овощами ("Жена у меня правоверная лютеранка, — шепнул ректор, — а сегодня постный день"), и вот они уже сидят перед камином, потягивают пунш и разговаривают о тайнах мироздания….

— Вы ведь знакомы с учением Лейбница о монадах?

— Довольно смутно. Это что-то вроде атомов?

— Близко, но не совсем. Атомы по Лейбницу — это спящие монады. Впрочем, минералы и растения тоже. Кстати, в последнем случае я с ним не согласен. К спящим монадам можно отнести только семена растений, да и то с натяжкой.

— Тут я с Вами соглашусь. Ведь семечко можно разделить на довольно много частей, атом же по определению неделим.

— Во-от. Но в чем отличие монад Лейбница от атомов Демокрита? В том, что под воздействием Творца у монады может появиться память и тогда она становится душой и начинает развиваться. В процессе развития у "душевных" монад образуется самосознание, и они начинают взаимодействовать с другими монадами, — вот тогда весь монадный (то бишь материальный) мир приходит в действие, создавая попутно мир феноменальный, то есть что?

"Что, бляха-муха? Что-то всеобщее и как бы нематериальное…."

— Пространство и время? — почти выкрикнул Сашка.

— Абсолютно верно, юный друг. Пространство, растянутое во времени. Какой был мощный ум!

— Лейбниц это голова, — кивнул Сашка. — Тем более непонятна его свара с не менее мощным умом нашей эпохи — Исааком Ньютоном.

— Да, история с авторством интегрального и дифференциального исчисления получилась некрасивая, отчего люди науки потеряли ореол небожителей в глазах людей обыкновенных….

— Не поэтому ли Ньютон прекратил заниматься естественными науками, — сообразил вдруг Сашка, — и до конца жизни углубился в дебри богословия и генеалогию древнееврейского народа?

Наутро ректор повел своего гостя на ознакомительную экскурсию по гордости Германии — Геттингенскому университету, сейчас практически пустовавшему. Сашка послушно плелся по аудиториям (почти таким же, как в РГГУ), слушал энергичные пояснения Отто и кивал, кивал, кивал…. В здании библиотеки, уставленной 5-тиметровой высоты шкафами, он поежился (охота же кому-то лазить за книгами по приставным лестницам!), в анатомическом театре содрогнулся (здесь лежал реальный труп, который сосредоточенно потрошили два мужика в передниках, но без каких-либо перчаток), в конном манеже малость отмяк (хоть пахло в нем совсем не розами), зато в ботаническом саду ему совсем захорошело (тут и розы присутствовали), а в обсерватории он реально заинтересовался телескопом, у которого сидел (почему-то днем?) субтильный мэн лет тридцати. Оказался он тоже профессором (математики и астрономии) Тобиасом Майером, а наблюдал (и регулярно замерял) передвижение по небосклону Луны. Крылов, чье увлечение историей не ограничивалось генеалогией сильных мира сего и описанием творимых ими войн, а также включало многие научные открытия, припомнил, что в 18 веке английский король учредил крупную премию за создание метода точного определения долготы. Так эту премию разделили двое: часовщик Гаррисон, создавший точный хронометр, и астроном Майер, составивший подробные таблицы движения Луны. К сожалению, сам Майер не дожил до вручения премии, которую получила его жена….

Сашка решил как-то подбодрить астронома-"ботаника" и спросил:

— Герр Майер, Ваши измерения движения Луны могут быть использованы в практическом смысле?

Майер, который с приходом ректора оторвался от наблюдений, посмотрел с недоумением на молодого аристократа, но вежливо ответил, что могут.

— Например? — не отставал Сашка.

Астроном взглянул на ректора, тот поощрительно кивнул, тогда Майер вяло ответил:

— Например, для определения положения географических координат.

— Герр Майер, а знаете ли Вы, что король Георг назначил премию в 10 тысяч фунтов стерлингов тому ученому, который найдет метод определения в море географической долготы?

— Мне говорили. Только я не уверен, что иностранца могут допустить к конкурсу на это изобретение.

— А разве Вы сейчас являетесь иностранцем?

— Да, я уроженец Бад-Вюртемберга

— Для короля главное само изобретение. Поэтому он даст Вам премию как профессору учрежденного им Геттингенского университета. Мой Вам совет: подавайте Ваши таблицы на рассмотрение как можно скорее. Я узнал от герцога Камберлендского, что на эту же премию претендует часовщик Гаррисон, создавший очень точный хронометр. Вам стоит его опередить.

— Почему Вы меня об этом предупредили?

— Гаррисон где-то в Англии и я его не знаю. А Вы находитесь передо мной и я уверен, что Вы достойный человек.

— Как можно это определить? Мы увиделись 10 минут назад….

— Кто-то из великих арабов сказал: для того, чтобы понять, нравишься ли ты женщине, достаточно одного взгляда, а для того, чтобы оценить мужчину — десять ударов сердца.

В университетском городе гость из Ганновера пробыл два дня, оказываясь вместе с Отто то на дружеской пирушке в кругу избранных преподавателей, то в ресторане при постоялом дворе, то в студенческой пивной…. На третий день Сашка решил, что пора ехать домой — сколько можно испытывать терпение правоверной профессорской жены? На то, что небо посерело, и дорогу переметала поземка, ни он, ни Егор не обратили внимания. А зря….

После обеда (они были уже километрах в 30 от Ганновера) метель настолько разгулялась, что видимость сузилась до 10 метров, а свежие сугробы заняли почти все полотно дороги. Какое-то время их кибитка ехала, держась в кильватере двух повозок, но потом те свернули в сторону, и они остались одни в белой мгле. Дорога еще угадывалась, и Егор мог направлять ход лошади. Но вот кибитка остановилась, и голова Егора просунулась внутрь возка:

— Извиняй, Алекс, дорогу я потерял….

Сашка вылез с ворчанием наружу (ветер ринулся ему под капюшон) и стал тыкать своей тростью (он завел ее давно в соответствии со статусом дворянина) в снег туда-сюда. Метод проб и ошибок дал положительный результат — узкая твердь под снегом обнаружилась, и Сашка стал медленно двигаться по ней, обозначая путь кибитке. На нем были зимние сапоги (а также шуба и перчатки), но лучше бы это были валенки…. Вскоре ноги, утопавшие в сугробах, стали замерзать. Пару раз Сашка заскакивал в кибитку, снимал сапоги и растирал ступни руками, но помогало это мало. Стоять же на месте было смерти подобно — занесет, сморит и наутро три трупа (вместе с лошадью). Так что приходилось идти и идти.

Вдруг где то сбоку пролаяла собака. Сашка встрепенулся, стал всматриваться в вечернюю мглу и вроде приметил мерцание огонька. Точно, огонек и собака там снова пролаяла. Слава тебе, господи! Спасены! Он стал щупать в том направлении и набрел на занесенный съезд. Минут через десять показался фахверковый домик в два этажа, огороженный забором, но всего один. Невидимая собака заливалась лаем, из дома вышел человек с масляным фонарем в руке. Сашка подошел к калитке и вступил с человеком в переговоры, которые закончились тем, что кибитка оказалась внутри изгороди, лошадь в пристроенном к дому сарае, а путники в теплом, хоть и едва освещенном доме.

Сашке в нем сразу не понравилось: сначала какой-то затхлый запах, потом скудный освещение от единственной свечечки, свет которой все же выявил убогость обстановки дома, а также неблагополучных его обитателей числом три: тщедушного мужичка в затрапезном одеянии, согбенную хозяйку и придурковатого парня лет 20-ти. Хозяин стал было говорить что-то об ужине, но путники от него отказались: отогреться бы да утра дождаться в постели…. Тогда он провел их на второй этаж, в небольшую, столь же неуютную комнату об одном окошке и с одной кроватью, на которой лежал неприглядный сенной матрас. Плевать, главное здесь тоже было тепло. Спать, спать, спать…. Уже засыпая, Сашка подумал, что надо подкинуть завтра мужику талеров, будет чем ему поправить свое хозяйство. Хоть и неприятные у него глаза: тот араб достойным бы его не назвал….

Посреди ночи он внезапно проснулся от того, что не хватает дыхания. В висках бухали молоточки, глаза ломило, сил не было совершенно. Что за хрень?! Да это же угар, у меня было раз такое в деревне…. Надо срочно на воздух! Сашка стал расталкивать Егора, но тот еле мычал. Тогда он бухнулся с кровати на пол, крабом достиг двери, но, как ни бился, открыть ее не смог. Подперли, сволочи? Шатаясь и мотаясь, Сашка вернулся к кровати, где сложил свою одежду, нащупал трость и ударил ее концом в окно: раз, другой, третий…. Окно вылетело вместе с рамой, в комнату хлынул холодный воздух и Сашка стал жадно его вдыхать. Более или менее очухавшись, он стащил с кровати Егора и тоже подсунул под струю воздуха, дополнительно растирая его уши. Наконец, реанимировал и его.