Чтение онлайн

Жажда стать кем-то одним, единым, цельным давно владела им. В немалой степени именно она упрямо, неустанно, подталкивала его к мысли об уходе «в мир». Правда, сам он себе в этом никогда не сознавался, объясняя свое желание оставить трон стремлением замолить грех отцеубийства, иначе получалось бы, что он и уйти хочет из чувства самого банального эгоизма.

За пять с половиной лет пребывания в келье старца Серафима Саровского он, как ему казалось, переродился, полностью настроившись на предстоящее монашество. Федор Кузьмич – и точка, больше он никем не являлся. И будущего пострига он ожидал даже с некоторым нетерпением, как некой финальной точки на пути к полному самоотречению от прежней жизни, чтоб не было соблазна к возврату.

Впрочем, заново стать императором – даже если бы он объявился – ему попросту не позволят. Он это прекрасно знал. И первым в ряду тех, кто не позволит, был именно его родной брат, Николенька, чуть погодя Николя, а ныне Николай I, государь всероссийский и прочая, прочая, прочая… Это некогда, будучи четырехлетним малышом, он восторженно взирал на своего двадцатитрехлетнего брата, с белыми, в пудре, вьющимися волосами, с бледно-розовой, перламутровой кожей и темно-голубыми глазами с мечтательной поволокою, с губ которого не сходила прелестная, как будто не совсем проснувшаяся, улыбка. Да-да, тогда Александр еще был улыбчив, поскольку та проклятая ночь была еще впереди, все еще можно было остановить, предотвратить, и отец не погиб бы в самом расцвете сил: и сорока семи еще не исполнилось.

Восторг в глазах Николя был и позже. Любовь к отцу, которого он, по сути, не знал, вполне естественным образом перенеслась на любовь к старшему брату, из-за столь большой разницы в возрасте вполне подходившего под эту замену.

А вот чуть погодя, когда он стал юношей, а позже мужчиной, любовь стала убегать, утекать, как вода сквозь сито. В последние же годы Александр во взгляде младшего брата, устремленном в его сторону, и вовсе частенько подмечал некий упрек. Нет, не за отца, но за то неоправданное бездействие правящей элиты страны, в коем главную вину он возлагал на Александра. И справедливо возлагал – рыба гниет с головы.

Видя постоянную нерешительность государя, который достиг настоящего совершенства в вопросах ухода от решения вопросов, – такой вот печальный каламбур – и ближайшие сановники вели себя соответственно и поступали аналогично: отмеряли не семь, а семьдесят семь раз, не отрезали же вовсе. Самый наглядный пример нерешительности его окружения – отмена наказаний кнутом. Казалось бы, пустячный вопрос. Однако, будучи поставленным на Государственном Совете за восемь лет до его путешествия в Таганрог, он так и не был решен до самой его мнимой смерти. «Как же Россия без кнута? Избалуется народишко, ей-ей, избалуется!»

И так во всем. Ловя на себе иногда укоризненный, а порой и осуждающий взгляд брата, Александр несколько раз порывался пояснить ему причины своего бездействия, но всякий раз не решался. Начинать-то следовало с отцеубийства, а говорить о нем он не мог. Между тем Александр был твердо уверен, что именно после него он проклят всевышним подобно Каину, все его затеи обречены на неудачу и принесут людям лишние проблемы, а то и беды.

В последний раз император убедился в этом не так давно, за полгода до своей мнимой смерти, когда ему во время пешей прогулки бухнулся в ноги мужичок, сунув в руки плотный конверт. Человечек сей, как оказалось впоследствии, был беглым. Мало того, бежал он не откуда-нибудь, но с военного поселения, то есть, по сути, дезертировал с военной службы.

«Пущай хоть на каторгу, хоть на виселицу, – кричал мужичок с надрывом. – Убей, государь, токмо прочти».

«Бей, но выслушай», – припомнились ему аналогичные слова из античных времен. Неужели, опять Нерон? Дался ему этот Нерон! Он так и не смог припомнить античного героя, говорившего эти слова. Александр взял тогда в руки конверт. Коль человек готов отдать собственную жизнь только за то, чтобы император прочел, что ж, император прочтет…

Он пришел в ужас, не успев прочесть и половины. Ну надо же! А ведь это его единственное крупное начинание за последние десять лет правления. Мало того, предварительно одобренное множеством сановников, начиная с умницы Карамзина и заканчивая либералом Сперанским, который даже написал целую книгу: «О выгодах и пользах военных поселений».

И ведь сама задумка была чудесная, позволяющая достичь сразу нескольких целей! Во-первых, без малейшего увеличения расходов на вооруженные силы подготавливался обученный резерв для регулярной армии, что позволяло частично упразднить рекрутские наборы. Во-вторых, это давало огромную экономию денежных средств, кои император планировал направить на выкуп крестьян с землями у помещиков (для их последующего освобождения). В-третьих, система военных поселений давала нижним чинам возможность во время службы оставаться среди своих семейств и продолжать свои земледельческие занятия, а на старость обеспечивала им пристанище и кусок хлеба.

Он подсмотрел эту систему еще в Пруссии, незадолго до Аустерлица, и, невзирая на печальный разгром, она осталась в его памяти – так сильно он увлекся ею. И даже за всеми бурными событиями он не забыл про нее – едва закончились перипетии войны с Наполеоном и тот оказался на острове Святой Елены, как Александр поручил Аракчееву возглавить дело строительства военных поселений. Тот хотя и был не согласен с государем, но как верноподданный принялся старательно внедрять идею организации военных поселений в жизнь. Спустя девять лет количество военнопоселенцев составило 34 полка и две бригады, размещенные в шести губерниях.

Совсем недавно император был там, в Новгородской губернии, и пришел в восторг: все ровненько, красивенько, в домах идеальная чистота, порядок, каждый горшочек на своем месте, все везде блестит и сверкает. В больницах полы – залюбуешься – паркет постелен. Да что там говорить, когда одна дорога чего стоит – пуховая перина, и только.

Но по прочтении слезной петиции все предстало перед Александром в ином свете. Дорога хороша, все верно, но чтобы она не портилась, по ней было… запрещено ездить. Дома чистенькие – все так, но в них запретили ночевать. И попробуй сдвинуть один из кухонных горшочков со своего места – плети. Розги и за испачканный паркет в больнице, так что больные, если требовалось отлучиться, из своих кроватей сигали прямиком в окно. Мужики аллеи подметают, чтоб ни соринки, а в полях рожь осыпается, деревца по мерке стригут, а сено гниет, печные заслонки с амурами, а топить нечем.

Вроде бы крестьяне до перехода в военные поселения бедствовали до такой степени, что, казалось, всякая перемена должна улучшить их быт, но… Одна из бед – незнание чиновниками специфики деревни. Отсюда жесткий регламент инструкций без учета сезонного характера работ и погодных условий. Глупость начиналась с того, что для доступа к работам требовалось получить пропуск у чиновника, и поселяне с шести утра ждали, когда он соизволит проснуться. Получив часам к 10–11 пропуск, поселяне отправлялись на покос, на участок, находящийся за 7–10 верст от поселения. И все это в дождь. А отказаться не моги, поскольку в этот день в регламенте указано: покос. И так во всем, что ни возьми.

«…Пьянство повальное, а кто не пьет, тот от такой жизни мешается в уме или руки на себя накладывает. А случается, что и целые семейства уходят в болота, во мхи, чтобы там заморить себя голодом, лишь бы подальше от ненавистного порядка…» – читал он и, не выдержав, скомкал в кулаке бумагу, мысленно продолжив: «Порядка, некогда возникшего в голове царственного безумца».

А ведь чтобы народец понял все преимущества новой жизни, для наглядного примера специально по соседству поселили немецких колонистов. Получается, напрасно? Получается, права была его мудрая бабка Екатерина II, частенько приговаривавшая, что не родился еще тот портной, который сумел бы скроить кафтан для России…