Чтение онлайн

А затем начали приходить доклады. И чем дольше я слушал, тем ниже и ниже падало мое настроение. Болгары погибли почти все, включая Бояна Златкова. Из кубанцев в строю осталось четырнадцать казаков, князь Керканов также заплатил жизнью за победу. Из сотни Владикавказского полка выжило сорок четыре молодца. Артиллеристы потеряли семь орудий и почти сотню солдат обслуги. Самую большую цену заплатили драгуны, на которых пришелся основной удар турок. У них навсегда покинули наш мир триста восемьдесят человек, почти столько же были ранены, а Ребиндеру пуля сломала ключицу. Даже среди ракетчиков Гаховича имелись потери, так как часть из них в самый последний момент бросилась в рукопашную помогать нам на броде. Да и от вражеских снарядов им так же досталось.

В последней атаке убили ротмистра Вышневецкого и двадцать гусар из шестого эскадрона. Прибывший от Седова гонец сообщил, что полковник потерял глаз и сейчас находится в критическом положении, а у Трнины полегли семьдесят девять человек.

— Некрасов? Шувалов? Озерский? — сразу же уточнил я.

— Все ранены, но живы. Из офицеров погибли Джавахов, Юлианов, Егоров и Дворцов, — ответил запыхавшийся вестовой.

После таких слов хотелось схватиться за голову! Моя бригада удержала берег и добыла викторию, но какую цену нам пришлось за нее заплатить? Все это больше напоминало так называемую «Пиррову победу», горечи от которой было куда больше, чем радости. А ведь я еще не слышал доклада от донцов Зазерского, надо полагать и им пришлось солоно.

Посидев и выпив поднесенный стакан красного вина, я немного оклемался и пошел вдоль берега. Рядом со мной находились друзья и боевые товарищи. Оборванные, грязные и окровавленные люди молчали, говорить никому не хотелось. Чистых и здоровых среди нас практически не осталось. Тут и там стонали раненые, кто-то вспоминал невесту, хриплый голос умолял сообщить матери о том, что ее сын умирает. Нестроевые и нижние чины перекладывали людей на носилки и относили за холм, к беспрерывно трудящимся докторам. У одного из раненых я остановился и бережно придерживая ему голову, напоил из фляги.

— Это ничо, ваше превосходительство, ничо, я к вечеру встану, снова с вами пойду турку бить, — хрипел мне в ухо контуженный драгун, в то время, когда обе его ноги отсутствовали по колено. Он и сам не знал, что говорит.

На душе стало так мерзко, что и словами не передать. И главное, все бы могло пойти иначе, будь у нас достаточно сил. И тут, как назло, на ближайшем пригорке показался генерал Кнорринг в окружении свиты из нескольких человек. Подмога прибыла.

— Сука! — с чувством протянул штабс-ротмистр Кольцов. Он смотрел на генерала, и в его воспаленных покрасневших глазах плясали безумные искорки. — Штабная сука!

Кнорринг его не слышал. Он вылез из своей удобной коляски на мягких рессорах, огляделся по сторонам и аккуратно обходя трупы, приблизился ко мне.

— Кажется, мы успели, — с едва уловимой ленцой констатировал генерал. Пахло от него одеколоном, а в голосе не слышалось и намека на что-то, похожее на чувство вины. — Впрочем, вижу, вы и сами справились. А боялись-то, гонцов слали, паниковали… — он усмехнулся.

Кноррингу было за пятьдесят пять лет. Я не большой любитель унижать стариков, тем более заслуженных. Но тут меня буквально захлестнула волна ярости, заставив шагнуть вперед и до хруста сжать кулаки. Резкая боль пронзила раненую руку, но мне было не до таких мелочей.

— Успели, говоришь? Слава Богу, что ты наконец-то добрался до Вида! Двадцать пять верст за двадцать часов? Пока ты успевал, мы тут кровью умылись! Тысяча человек легла в землю, а ты неспешно пил чай и думал, как половчее мне досадить!

Наверно, что-то было в моем лице, что-то такое, от чего Кнорринг внезапно побледнел, как бумажный лист и в испуге отпрянул назад. Зацепившись ногой за тело какого-то окровавленного болгарина, он рухнул на толстую задницу и взрывая землю шпорами попытался отползти еще дальше. В глазах у него плескался лишь страх, но никто не собирался его убивать или как-то калечить, я и так перегнул палку.

— Господа! Господа! — между нами вклинились полковники из его свиты и подбежавшие Ломов с Гаховичем. — Что вы, опомнитесь!

Согласен, сцена получилась безобразной, но сдержать себя я не смог. Из-за таких мелочных обид, из-за такого, по сути, предательства, простые люди, которым и дела нет до тех воин, что ведут их императоры, султаны и президенты, расплачиваются своими жизнями. И дело даже не в войне, а в отношении к ней. Кто-то не щадит живота своего, а кто-то сводит счеты и ищет способ подгадить другому.

— Я этого так не оставлю! — громогласно заявил генерал, поднявшийся на ноги с помощью адъютанта. Кнорринг понял, что ему ничего не грозит, а от только что перенесенного публичного унижения пришел в бешенство. Кровь моментально бросилась ему в лицо, щеки покраснели, глаза округлились, а усы буквально вздыбились. — Я старше тебя на двадцать лет! Ты — мальчишка, возомнивший о себе неведомо что!

— Что, на дуэль вызовешь? — лениво поинтересовался я. — Буду только рад.

На это Кнорринг ничего не ответил, лишь дернул кадыком, развернулся и зашагал к своей мягкой коляске, как-то разом осев, сдувшись. Стало ясно, что он уставший несчастный старик, вот только кому от этого легче? Убитым и раненым? За генералом отправилась его свита, которая отчетливо скрывала смущение. Они-то понимали, какими бездушными сволочами выставил их командир.

На берегу повисло потрясенное молчание. Нижние чины и офицеры и сами не верили, что стали свидетелями драмы, какую и в театре не покажут. Но они полностью разделяли мои чувства, в этом можно было не сомневаться.

Да и сам я не верил, что так все в итоге вышло, но ни о чем не жалел и о будущем особо не переживал. Плохо было только то, что таких Кноррингов в нашей армии великое множество. И этот, к слову, еще не самый худший из их племени. Куда опасней те трусливые и бездарные шакалы, кто никогда не воевали, но все же умудрились получить генеральские звезды и теперь командовали, посылая простых людей на убой или давая невыполнимые приказы.

Кнорринг привел с собой два пехотных полка, Архангелогородский и Вологодский, да и корпус Шильдер-Шульднера был уже на подходе. Прибывшие принялись деловито занимать наши позиции и помогать с ранеными. Ломов и Гахович вводили их в курс дела. Сам Кнорринг пытался взять командование на Виде в свои руки, якобы на том основании, что я не в себе, вдобавок ранен и вообще, не отдаю отчета в словах и действиях. Но даже собственный начальник штаба, а также командиры Архангелогородского и Вологодского полков Розенбом и Соловьев слушались с неохотой. Особая же бригада так и вовсе за человека его не считала. Когда Кнорринг сдуру начал распоряжаться, приказы встретили с такой ненавистью, что генерал решил побыстрее ретироваться.

Турки заметили, что к нам прибыла помощь и прислали парламентера, который попросил перемирие на четыре часа, якобы для того, чтобы забрать убитых и раненых. Я согласился, прекрасно понимая, что они просто тянут время и пытаются прощупать наши силы. Но даже последнему штабному писарю было ясно, что Осман-паша свой шанс упустил, ему уже ничего не светит на Виде.

Понимал подобное и сам главнокомандующий турецкой армией. Он носил звание маршала, на турецком оно звучало как «мушир» и получил прозвище Гази — Победоносный. Но за минувшие сутки своего прозвища Осман-паша не оправдал.