Чтение онлайн

Празднество проводили торжественно, хотя сам город после нашего обстрела еще не полностью восстановился. Кроме Николая Романова и его Свиты собралось десять генералов и вдвое больше полковников. Официанты были из местных болгар, а покрытый хрустящей скатертью стол ломился от изысканных закусок, свежего мяса, рыбы, вин и коньяков — и не скажешь, что сейчас идет война. Естественно, приветственное слово и первый тост озвучил именно наследник.

— Господа и дамы, — хорошо поставленным голосом начал Николай Романов, поднимаясь на ноги и беря в руки фужер с шампанским. — Я рад приветствовать вас на Дунайском театре Турецкой войны. Уверен, что вам, писателям и поэтам, будет полезно познакомиться с местными реалиями и приобщиться к тому, чем последнее время дышит вся Россия. Так же я надеюсь, что в своем творчестве вы непременно коснетесь не только нынешней войны, но и недавнего покорения Средней Азии, Аляски, продажи Форт-Росс в Калифорнии и Крымской кампании. Наша страна развивается, приходят новые идеи и новые люди, прогресс неумолим, сама жизнь дает вам десятки новых тем, бери и пиши. Почему бы вам не обратить внимание на энергичную прозу, которая не сколько освещает нищету и бескультурье нашей страны, но и воспевает подвиги и свершения ее жителей? Поднимая сей бокал, я уверен, что вы понимаете, какая ответственность лежит на ваших плечах, ведь вы создаете образ мышления всей страны. За вас, дамы и господа!

Послышались аплодисменты, все выпили. Сидя за столом, я неспешно оглядывал гостей. Судя по их лицам, не все они прониклись идеями цесаревича. Говоря откровенно, наша великая литература по какой-то загадочной причине выбрала курс на описание нечеловеческих страданий, житейской безысходности, полнейшего равнодушия, всепоглощающей неграмотности России и высосанных из пальца моральных терзаниях. Не все, конечно, но многие творили именно в таком ключе. И я искренне не понимал, почему не писать о героических свершениях, подвигах, приключениях и красивой любви? Зачем столько «чернухи», хотя подобного слова никто и не знал?

Мне всегда нравилась бодрая проза Джека Лондона, который показывал силу и энергию белого человека, способного достичь каких угодно целей. Верно, в такой литературе меньше глубинного смысла и философии, но зато больше жизни, оптимизма и мотивации для читателя. Дюма стал знаменитым благодаря легким приключенческим романам. Да и тот же морской офицер Станюкович показал всем, как можно и нужно описывать людей, выводя на первый план именно героизм, человечность, доброту и сострадание.

Ответное слово от гостей как наиболее уважаемый взял Иван Тургенев. Говорил он красиво, гладко, но все же осторожно протолкнул мысль, что писатель или поэт не может творить по принуждению или заказу, ведь им тонким ранимым душам нужна свобода, внешняя и внутренняя.

Ага, знаем мы вашу свободу и деликатный внутренний мир! Проще надо на мир смотреть, господа и дамы, не рыдать горькими слезами по всякому поводу, а восторгаться успехами Родины. А успехи есть, и немалые.

В целом, цесаревич пригласил поэтов и прозаиков в Плевну, чтобы подстегнуть их мыслительный процесс и напомнить о совести — мол, пора и о чем-то важном писать. А то, в самом деле, получалась какая-то совершенно дикая ситуация. Россия покорила Среднюю Азию, а никто даже пальцем не пошевелил оформить подобное полноценным романом. Если бы не Тургенев и его очерк о гусарах Смерти, да мой брат Митя, минувшие завоевания вообще прошли бы мимо большинства людей. Простые обыватели плевали на Туркменистан и тамошние победы, и с подобным равнодушием следовало бороться. Началась Турецкая война, народ поднялся на защиту православных болгар, а кто всерьез взялся за подобную тему? Офицеры и различные участники много пишут о нынешних событиях, свидетелями которых стали, но все это не то.

Банкет продолжался долго, гости любили сытно покушать и умели пить. В перекурах все разбивались по небольшим группам, и я успел немного пофлиртовать с Софьей Ковалевской. Она оказалась жутко умной, начитанной и красивой дамой. Но, как и всякая женщина, любила комплименты, пусть и соответствующего интеллектуального уровня, и никак не могла устоять перед гусарской формой, тем более, такой прославленной.

Как я понял, она с сочувствием относилась к революционным идеям, окружив себя эмансипированными подругами, неординарными друзьями и своеобразными коллегами. Да и дочка у нее имелась.

— Но что вы все обо мне… Расскажите лучше о своих подвигах, генерал, — глубоким чувственным голосом попросила Софья.

— Слушаюсь! — естественно, я не мог отказать женщине в ее просьбе. Поцеловав даме руку, я приступил к рассказу о скромных буднях гусар Смерти.

После писателей до Плевны наконец-то добрался генерал Фельдман, глава Европейского отделения ВУК или по-простому — Военной разведки. С Федором Александровичем я был знаком неплохо, хотя больше общался с Шауфусом, начальником Азиатского отделения. Так уж получилось в связи со спецификой и местом моей прежней службы. Но теперь, став генералом, отчитываться перед Паренсовым мне было не с руки. А так как я выразил твердое намерение и дальше быть полезным русской разведки, то меня на время переподчинили Фельдману.

— Поздравляю вас генералом, Михаил Сергеевич, — произнес он, пожимая мне руку. — Быстро вы взлетаете, ничего не скажешь. И что-то мне подсказывает, что на этом не остановитесь.

— Как Бог даст, — скромно ответил я.

— А вы фаталист, батенька, как и я, к слову. Да-с, а ведь и меня Провидение направило, можно так сказать, — мы беседовали наедине, он по праву старшего занял мой стол в рабочем кабинете, который я использовал как комендант Плевны. — Вы, наверное, не знаете, но мы с Обручевым стояли при зарождении русской разведки, а ведь я был тогда в чине капитана. Вот так обстояли дела, тогда никто нашей службе стратегического значения не придавал, не то, что сейчас.

— Так расскажите о своем прошлом, Федор Александрович, мне есть чему у вас поучиться.

— Можно и рассказать… Поначалу я находился в столице и больше занимался бумажной работой. Душила она меня ужасно, просто слов нет, как все казалось невыносимым и серым, — польщенный моей просьбой генерал откинулся на спинку и мечтательно прикрыл глаза, уносясь в прошлое. — Но затем последовала командировка в Вену. И там-то я стал настоящим разведчиком, там я совершил первую важную вербовку. Агенты, шпионы всех стран, неприступные красавицы, куртизанки, банкиры, предатели, жулики, карманники, аферисты и авантюристы, пузатые бюргеры, достопочтенные фрау, люди всех национальностей — все это сплелось в Вене в какой-то невероятный клубок интриг, дипломатических игр, вербовок, шантажа, скоротечных романов и головокружительных успехов. Вам непременно надо побывать в Вене, проницательный разведчик отыщет там сотни перспективных вариантов, вот что я думаю, — неожиданно закончил он.

— Если служба позволит, то обязательно побываю. После ваших красочных слов мне не терпится еще раз ее посетить. В прошлый раз, находясь при цесаревиче, я был несколько связан своими обязанностями, — ответил я. — Не угодно ли чаю с лимоном? Или коньяку?

Генерал еще немного поностальгировал по былым денькам. В отличие от меня и еще ряда молодых офицеров, которые для обозначения соответствующей деятельности использовали слово «резидент», Фельдман предпочитал выражаться по старинке, называя таких людей «штаб-офицерами над вожатыми». Последнее слово рождало забавные ассоциации с пионерами из прошлой жизни.

Немного перекусив, мы с генералом принялись за работу, вырабатывая общий план действия разведки на войну и на то, что нас ждет по ее окончанию. Фельдман мыслил широко, с размахом. Вербовки, компромат, явки, легенды, тайники, деньги, одежда, маскировка, способы связи, проводники, шифры, язык глухонемых… Обсуждая эти темы мы фактически создавали в Болгарии целую резидентуру.

Дело захватило нас на несколько часов. Мы освежились кофе, затребовали карты и различные справочники. А затем к нам в кабинет по очереди потянулись разведчики: полковники Паренсов и Артамонов, подполковники Яковлев и Матеев, майор Шольц, капитаны Куропаткин, Богомолов и Бобков, штабс-капитан Терентьев, новоиспеченный Георгиевский кавалер штабс-ротмистр Рут, лейтенант Астафьев и мичман Громогласов. Два последних являлись флотскими офицерами, командование выделило их нам для координации действий на Дунае и его притоках. Все они получали то или иное задание, после чего брали людей, оружие, деньги и отбывали в соответствующем направление.

Двадцатидвухлетний офицер 14-го Туркестанского линейного батальона прапорщик [102] Бронислав Громбчевский сидел за столиком в буфете Смоленского вокзала и терпеливо ждал, когда подадут его поезд.

Было два часа ночи, за окнами разливался мрак, изредка озаряемый фонарями маневрирующих паровозов. Доносился грохот сцепок, сигнальные свистки и разговор рабочих. Несмотря на позднее время, в буфете находилось свыше дюжины человек. Бронислав сидел отдельно, в одиночестве расправляясь с отварной курицей и попивая горячий чай из стакана в никелевом подстаканнике.