Чтение онлайн

— Но ведь штурм означает жертвы…

— Война есть война.

[1] Кварк-глюонная плазма (КГП, хромоплазма) — состояние вещества в физике высоких энергий и физике элементарных частиц, при котором адронное вещество переходит в состояние, аналогичное состоянию, в котором находятся электроны и ионы в обычной плазме. Предположительно, вещество Вселенной находилось в состоянии кварк-глюонной плазмы в первые мгновения после Большого Взрыва.

[2] 3-брана (от мембрана) — 3-мерное пространство как поверхность в пространстве больших размерностей.

И ещё один день предполётной подготовки минул. До позднего вечера Елена с помощниками ковырялись в системе юстировки гипердвигателя. В экспедиции та значила для космонавтов не меньше, чем система жизнеобеспечения. Малейшие отклонения в параметрах двигателя грозили забросить корабль невесть куда. История «Денеба», затерявшегося в космосе и случайно обнаруженного через сорок лет после исчезновения, до сих пор оставалась кошмаром для всех путешественников Дальнего Космоса. Лучше уж погибнуть от столкновения с астероидом, задохнуться, замёрзнуть или поджариться, чем годы и десятилетия болтаться в чёрной пустоте без всякой надежды на возвращение. Поэтому после каждого Манёвра Перехода двигатель проверяли и возвращали в идеальное состояние. Процедура кропотливая, забирающая не менее трёх дней полёта. Создатели «Солнечного Ветра» постарались её автоматизировать до предела, но и Пристинская, и Пиврон знали, что техника подводит в самое неподходящее время, потому нелишне все операции уметь дублировать «ручками», по старинке.

Попробовали и выявили неприятный сюрприз: оборотной стороной повышения чувствительности системы юстировки стало её усложнение. Какие там три дня, в ручном режиме за три недели дай бог управиться! И то при условии, что заниматься юстировкой будут профессионалы — навигатор и бортинженер. А в боевой операции всё может случиться…

Закончили эксперимент они поздно, в начале одиннадцатого. Но отказываться от установленных для себя правил Елена не хотела. Наскоро приняла душ, набросила куртку и пошла к уединённой беседке. Почему-то хотелось снова застать там Тагирова. Смешно было на это надеяться. Если он и приходил, то давно ушёл спать, к жене.

Тагиров не ушёл. Сидел на том самом месте и, кажется, в той самой позе, что накануне, рассматривал невидимую Горгону.

— Добрый вечер! — окликнула Елена, стараясь, чтобы голос не зазвенел от радости. — Давно сидишь?

— Нет…В общем, да, давно. Что-то ты сегодня припозднилась?

— Завозились с юстировкой. Честно говоря, двойственное впечатление от нашего гипердвигателя.

Тагиров слушал неприятную новость, мрачнея на глазах. Когда Елена закончила, не сдержался, выругался сквозь зубы:

— Чёрт знает что! Но и винить некого. Не строили ещё наши спецы боевые гиперкрейсеры. Изначально корабль для косморазведки разрабатывался, живучесть по стандартным критериям закладывали. Самое худшее, времени на замену двигателя нет!

Он помолчал секунду, пожал плечами.

— Что ж, возвращение не приоритетно, главное — попасть туда быстрее… — и осёкся, взглянул на собеседницу, поспешил оправдаться: — Лена, ты не беспокойся! Мы обязательно вернёмся.

Пристинская грустно улыбнулась, кивнула, принимая его уверение. Зачем он её пытается успокоить, она же не ребёнок? Даже обычная высадка на Горгону чревата непредсказуемыми последствиями, способными перечеркнуть самый продуманный план. А тут — штурм станции, война внутри Кольца. Нет, вероятность вновь увидеть Землю у них невелика. Вернее, призрачна.

— Всё нормально, не беспокоюсь я, справимся с двигателем, — она постаралась придать голосу бесшабашность. — Кстати, а что ты думаешь о нашем пилоте?

Тагиров отмахнулся.

— Я о ней вообще стараюсь не думать, а то жутко делается. Смотрю, как вы с ней общаетесь, словно с обычной девчонкой, а у самого мороз по коже. Надо же — информационная модель человека, помещённая в биологическую оболочку, неведомо как и неведомо где изготовленную.

— Ты ей не доверяешь?

— Доверять или не доверять можно людям. Она член экипажа, это данность, от меня не зависящая. Так решил Берг, ему я доверяю.

— Берг, наверное, похож на твоего отца? Ты о нём всегда говоришь так уважительно.

— Не знаю… Возможно ты и права, я действительно уважаю Берга как отца. Хотя настоящего отца у меня не было. Конечно, был мужчина, зачавший меня. Я даже знаю его имя. Но отцом никогда не считал.

Тагиров помолчал. Затем спросил:

— Хочешь, чтобы я рассказал о себе?

— Хочу. А ты? Если тебе это неприятно, то не рассказывай.

— Почему же, тебе могу. Ты ведь подруга моей жены. Я тоже хотел бы стать твоим другом.

В детстве мама рассказывала, что отец Георгия был моряком и погиб в кораблекрушении. Одно время мальчик бредил морем, собирал марки, значки с изображением известных мореплавателей, — искал среди них отца. Пока не узнал, что тот жив-здоров, обитает на соседней улице и работает в местной администрации. Родители расстались до рождения ребёнка, собственно, они и не жили вместе. Мужчина категорически не хотел детей, считал, что слишком молод брать на себя такую ответственность. Но мама упёрлась и родила вопреки его воле. А он обиделся, посчитал себя униженным, ушёл.

Мать продолжала любить его, на других мужчин и смотреть не хотела. Так и прожила вдвоём с сыном. Не исключено, отец тоже её любил, но как-то по-своему, постоянно укорял, что она всё в их отношениях испортила. Поэтому денег на ребёнка не давал, а мама не просила. И радовалась, когда он допускал её в свою постель. Бегала к нему после уроков — она работала учительницей в школе — благо, жили по соседству. Потом отец сделал карьеру, стал важным чиновником, завёл молоденькую любовницу. А старую выставил. Георгию девять лет было, он хорошо запомнил, как мама пришла в слезах и рыдала всю ночь, хотя и не понимал тогда, из-за чего.

Отца он так ни разу и не увидел. Зачем? У них не было ничего общего. Георгий вырос даже внешне на него непохожим, гены прадеда-балкарца пересилили. Маминой любви и тепла ему вполне хватало. Тем более, она никогда не скупилась делиться ними с окружающими, независимо от того, способны люди оценить это или нет.

— А ещё мама любила цветы. Знаешь, какие у нас были хризантемы? — мечтательно улыбнулся Тагиров. — Я и сейчас помню названия: «Нивея», «Орион», «Глория», «Германский флаг». У неё красные лепесточки и коричневая с золотистой каймой серединка. А циннии у нас какие были! Я таких и в столичном ботаническом саду не видел. Красные, белые, пурпурные, фиолетовые, розовые. Даже зелёные, «Энви». Ещё у мамы цвела лаватера — такое декоративное многолетнее растение, высокое, метра два, с большими розовыми цветками. Её иногда называют собачьей розой. Настоящие розы, разумеется, тоже были. Мне особенно запомнился огромный куст плетистой. У нас в углу двора стояла беседка, похожая на эту, и ветви розы оплели её со всех сторон.

— Здорово!

— Угу. А вербена тебе нравится? Сможешь отличить канадскую от буэнос-айресской? Я могу!

— Ты, наверное, ботанику в детстве любил?

— Я маму любил. Больше всего ей нравилась аргемона. Нежный белый цветок с тонким ароматом. А вокруг — шипы. В этой жизни так и нужно — не черстветь душой, но уметь защищаться.

Тагиров замолчал. Надолго. Пристинская попробовала вернуть его к рассказу о детстве:

— Наверное, вам было тяжеловато финансово? Без помощи отца?