Чтение онлайн

— А чего ты не вяжешь больше? — спросила вдруг Хэла.

— Так я одну пару вроде связала, точнее, у меня нитки кончились, — пожала плечами Мила и развела руками, — и получилось, что один носок чуть короче другого.

— А далеко они? — поинтересовалась женщина.

— Нет, тут, — и Милена потянулась к мешочку, в котором у неё были спицы и криво связаные носки. Достала и показала Хэле.

— Ты же мне их вязала, если мне память не изменяет? — озорно повела бровью чёрная ведьма.

— Ну, да, — смущённо кивнула девушка.

— Отдавай тогда, а то у меня ноги вообще не могут тут согреться, хоть в сапогах спи, — ворчливо заявила Хэла, а потом улыбнулась.

— Они же страшные, — белая ведьма с сомнением покрутила в руках носки.

— Главное в них что? — ухмыльнулась женщина. — Правильно — они греют! А красота… не пойду я никого в них соблазнять.

Милена кивнула со смешком и отдала носки, Хэла с трудом села, умудрившись не побеспокоить спящую фицру, надела носки, покряхтела, нарочито изображая старушку и снова легла.

— Хэла, а можно я телефон возьму, музыку послушать? — решилась спросить девушка, потому что на душе было тяжко и мерзко.

— Возьми, — разрешила чёрная ведьма. — И ты же понимаешь, что он по-другому не может, да?

— А? — Милена повела бровями, с непониманием уставилась на Хэлу.

— Аполлон твой, у него сейчас работа, вот как у Аполлона Бельведерского — радуй всех своими, — ведьма замолчала и посмотрела на Милу с озорством нашкодившего ребёнка, а девушка покраснела кажется как помидор, — красотой и совершенством! Мил, ну о чём ты там подумала, а?

Белая ведьма рассмеялась и уткнулась в руку Хэлы.

— Ужасно тебя люблю!

— И я тебя, детка.

После турнира какое-то время двор гудел, но потом все гости переместились в дом и снаружи всё стихло, однако через какое-то время разгуделось внутри главной залы. Были слышны смех, возгласы, звуки дудок, кто-то пел. И Милена вспомнила, что Хэла разрешила взять телефон.

Можно было заглушить эти звуки и тоску, послушав самую разную музыку, которая была у чёрной ведьмы на карте памяти. Сама она спала, а Мила вставила в уши наушники и прикоснулась к такому знакомому когда-то, но теперь далёкому и нереальному кажется уже, миру цифровых технологий.

Сначала девушка слушала музыку, а потом она стала бродить по приложениям и нажимала на иконки, чтобы посмотреть, а что будет. По инерции и не без стыда влезла в фотографии, но оказалось, что Хэла сказала правду — она удалила из памяти устройства все фото.

Милена действительно не могла понять как на такое можно пойти. Ей бы отчаянно хотелось увидеть сейчас лицо папы, Кольки, бабушки… даже Марины и мамы. А ведь у Хэлы были дети. Неужели она не скучала, неужели забыла?

Милена не верила, потому что видела с какой нежностью женщина общается с местными детьми. Да и со всеми — с серыми, Броком, Роаром, домашними, даже с Элгором. И с фераном наверное. Или может она полюбила и забыла свою семью? Но в это тоже не верилось.

В папке с видео было три файла. Милена мысленно надавала себе оплеух за любопытство, но сдержаться не могла.

Один файл был длинный. Мила открыла его и увидела плохого качества видеоряд. Дата в углу сказала, что девушке тогда было где-то пять лет. Сначала камера тряслась, потом её поставили на что-то твёрдое.

Хрипловатый голос за кадром возмущается, что он же тут ест, а потом заиграло пианино. Помещение плохо освещено, но похоже на какой-то не то клуб, не то ангар. Небольшая сцена, на ней инструменты, стойки с микрофонами, парень крутится на стуле сидя за барабанами.

— Ну, Джокер, дай я посмотрю, — возмущается женский голос и камера ловит его хозяйку в объектив — платиновая блондинка, волосы забраны в тугой хвост, рубашка цвета хаки завязана в узел, серый топик под ней. — Илья, блин, хорош!

Она возмущается, потом дует губы, смотря поверх камеры.

— Ага-ага, — фыркает, а потом усмехается видимо этот самый Джокер или Илья?

А пианино играет на заднем фоне. Играет песню, которую Милена знала и в детстве очень любила. Странная песня, странной, невообразимо волшебной, как она считала, группы Флёр.

— Она не придет — её разорвали собаки,

Арматурой забили скинхеды, надломился предательский лёд.

Её руки подготовлены не были к драке,

И она не желала победы, я теперь буду вместо неё.

Она плавает в формалине, несовершенство линий,

Движется постепенно.

У меня её лицо её имя, свитер такой же синий,

Никто не заметил подмены. [1]

И Милена поняла, что поёт Хэла. Сердце замерло, потому что голос женщины высокий, глубокий, такой необыкновенный. Но манера…

И вот камера наконец поймала в фокус сидящую за пианино и поющую девушку. Милена успела только увидеть ярко-рыжие волосы забранные в хвост, как массивное мужское тело заслоняет девушку от камеры и присоединяется к ней, играя одной рукой, перебирая клавиши и Мила, которая мало что понимала в музыке, услышала, что играет он за флейту, которая была в оригинале песни и чьё звучание белой ведьме всегда очень нравилось.

Девочкой даже просила отдать её в музыкальную школу, чтобы научится играть, но мама тогда сказала что-то колкое, едкое, обидное, отчего желание сразу прошло. Точнее желание осталось, но вот озвучивать его уже не хотелось.

Песня на записи кончается, потом кто-то роняет камеру. Та самая блондинка смачно ругается, запись встаёт на паузу, а когда возобновляется, то на сцене уже стоят люди. Тот самый мужчина, а на деле крепкий парень лет двадцати с небольшим с гитарой, возле микрофона, с ним рядом ещё один тоже с гитарой, высокий светловолосый взъерошенный, в отличии от очень коротко стриженного, почти бритого, первого. Тот за ударными уже не крутится в безделии на стуле, а сидит ровно и готов начать играть.

— Давай, жги, — кричит где-то за кадром уже узнаваемый голос принадлежащий блондинке и высокий начинает играть.

За ним вступает ударник и второй гитарист. Потом он подходит к микрофону и рычит в него, вот как делают это солисты металл-групп. А потом… потом к микрофону подходит Хэла.

И Милена узнала бы её из сотен — она стройная, в джинсах и балетках, в майке голубого цвета. Рыжие волосы в хвосте, длинные, она такая же яркая, как и сейчас, только худая. Брови, ресницы, губы. Очень выделяются накрашенные глаза — тёмным, небрежно размазаны по веку, но Хэле это так идёт. Она невообразимая, она светится изнутри, а когда она начинает петь… голос у неё высокий, глубокий, такой чистый, что не по себе.