Чтение онлайн

– Ах, любопытство – похвальная черта, – троу провел пальцами по струнам. – Тебе, наверное, можно открыть эту тайну. Я не говорил, что влюблен по уши, как орел в небо?

– Мне не говорил, – пожал плечами Гарб. – А когда влюбляешься, обязательно сочинять песни в таких количествах?

Адинук взял пару мелодичных аккордов, сложившихся в грустную мелодию.

– Я бы спел об этом, но именно на этой балладе у меня всегда наворачиваются слезы и ком подступает к горлу, – сказал он. – Тебя же интересует именно количество? Знай же, что я не просто так сбежал из-под материнского крыла.

Эльф вылез из гамака и потянулся.

– Пойдем, – поманил он гоблина за собой. – Эта длинная история не для посторонних ушей. К тому же внизу свист ветра, скрип снастей и плеск волн отвлекают меньше.

Каюта эльфа была наполовину затянута толстыми нитями паутины. Отодвинув клейкую сеть от входа рукой, бард пригласил гоблина войти. Сам он уселся на привинченный к полу табурет, предложив гостю место на койке – там паутина была не такая густая. Гарб присел, чтобы выслушать троу. Впервые за две недели он перестал видеть в эльфе врага и снова увидел друга и личность, у которой есть свои чувства и мысли.

– Я первенец матроны дома Хельвиафин, – начал Адинук с грустной улыбкой. – Не самого крупного, но достаточно влиятельного в Подземье. Я любимый ребенок, хотя мать никогда в этом не признается. У нас не принято проявлять чувства даже к ближайшим родственникам, если это, конечно, не выражение ненависти или презрения. Законы троу нацелены на выживание нашего рода, и за долгие века в Подземье они становились все суровее, как зимы на далеком севере, пока не стали совсем невыносимыми. Женщины отвечают за продолжение рода, поэтому, по нашим законам, женщина всегда главнее мужчины, особенно в некоторых вопросах. Женщина сама выбирает партнера и вольна его поменять, если старый ее чем-то не устраивает. Лишь бы рождались дети.

– Самки главнее, – задумчиво сказал Гарб.

– Ну да, – согласился Адинук. – Так вот, я влюбился, как мальчишка. Правда, я тогда мальчишкой и был. Сто лет – совсем юный возраст для таких, как я. Она занималась боевой подготовкой при школе и была прекрасней всех женщин во вселенной, а я только-только закончил обучение и сразу предложил ей стать парой.

– И что случилось? – подбодрил рассказчика шаман.

Эльф поджал губы.

– Она отвергла меня, – горестно сказал он, – потому что видела во мне только испорченного властью мальчишку. Я был, как говорят тут на поверхности, принцем, а она хоть и занимала высокое положение, но происходила из низов.

– И ты поэтому сбежал?

– Не совсем, – ответил бард, закатывая глаза. – Я был ослеплен страстью и начал… настаивать. Она избила меня, связала, а потом… Чтобы показать, насколько я ей противен, отдалась пленному человеку и заставила меня на это смотреть. Хотела показать, что готова возлечь даже с рабом, даже не с троу, лишь бы не со мной.

Гарб прикусил губу от неожиданности признания.

– Прости, если ты не хочешь об этом рассказывать, я пойму, – сказал он.

– Если не делиться с друзьями, то с кем еще? – удивился Адинук. – Я убил его.

Эльф задумчиво смотрел на грубые доски пола и молчал.

– И поэтому сбежал? – прервал паузу гоблин.

– Имей терпение, – криво улыбнулся бард. – Меня даже похвалили за то, что вступился за честь дамы. А ее наказали. Жрицы повелительницы пауков Карвалшаресс превратили мою возлюбленную в чудовище. Так редко поступают, но связь с человеком – тяжелейшее преступление, потому что от этого родятся неполноценные дети, которым не место в Подземье.

– А ты?

Адинук ненадолго задумался, погрузившись в воспоминания.

– Я валялся в ногах у матери, пытаясь вымолить для нее прощение, но матрона отказала. Я обращался в школу чародейства, но никто не вызвался помочь несчастному влюбленному принцу. Лишь одна жрица сказала то ли в шутку, то ли всерьез, что я должен сочинить и исполнить тысячу баллад на языке, которого еще не знаю, и тогда проклятие само спадет. Сам понимаешь, музыку на моей родине любят так же сильно, как пещерный лосось радуется рыболовной сети. В общем тогда я и сбежал, прихватив любимую с собой.

– То есть Милена…

– Любовь всей моей жизни и чудовище, – прошептал бард. – Только ты ей не говори, а то она расстроится. Я ей все время внушаю, что она красавица, так что даже не думай ее разубеждать! Хотя, должен заметить, для паука она и правда очень неплохо выглядит.

В этот раз тишина воцарилась надолго.

– Но она же не помнит себя до превращения? – наконец осторожно спросил Гарб, прокрутив в голове рассказ еще разок.

– Для маленькой паучишки жизнь едва началась, когда я вынес ее, умещающуюся на моем большом пальце, из храма. Это часть проклятия. Только рано или поздно она все вспомнит, и я очень боюсь этого момента. Как она себя поведет? В любом случае тогда я дал себе зарок перестать быть троу. Скитаясь по Надземью, я начал учиться музыке, стрельбе из лука и языкам других народов, сменил одежду и даже оружие, так что короткие мечи, отравленные кинжалы и одноручные арбалеты теперь не для меня. Тяжковато было поначалу, но потом моя темная шкурка примелькалась кое-где, и пошло легче. Я начал поклоняться богу дворфов, и бородатый народ меня принял. Не сразу, конечно. Но когда Хьялти мне неожиданно ответил, им просто пришлось сделать меня членом своей большой семьи. Я научился у клана всему, чему мог, и наконец стал писать баллады. Голова поначалу пухла, как переспелый огурец, когда я силился подобрать рифму, но я и с этим справился.

– И много тебе осталось?

– Двадцать семь из тысячи, – нахмурился эльф. – Я так радовался в Бездне. Там было столько материала, что баллад за месяц вышло больше, чем за предыдущие десять лет. А сейчас у меня творческий кризис. Вот и бренчу, чтобы скоротать время. Можешь мне обещать кое-что?

Гарб нахмурился. Давать обещание, не зная, чего от тебя попросят, не хотелось, но это же друг.

– Что именно?

– Если с балладами не получится, попробуешь посохом? – робко попросил эльф. – Вдруг выйдет, как со мной.

– Конечно! Попробую, но только собранным, – смело пообещал шаман, – чтобы не стало хуже.

За время рассказа темнокожий бард сильно вырос в его глазах, и сочувствие переполняло Гарба. До этого гоблину казалось, что он единственный, кто прошел через невыносимые страдания, но теперь в этом странном эльфе он нашел товарища по несчастью.

«Одно радует», – подумал гоблин, – «я хотя бы лишен всех этих странных любовных томлений».

– Я покемарю? – сладко потянулся Адинук.

Троу не спал уже три дня и все это время играл на лютне с перерывами на еду, так что желание выглядело вполне естественным. Он впервые за сотню лет нашел, перед кем можно выговориться. И, похоже, его это окончательно вымотало. Гарб кивнул и молча вышел.

***

Тем временем на палубе случился настоящий переполох. Рати вернулась и, не обнаружив эльфа в гамаке, а гоблина на носу корабля, пришла в ужас и забила тревогу.

Заподозрив неладное, она вставила два пальца в рот и издала пронзительный свист. После такого вокруг обычно собирается хотя бы несколько матросов. Множество мульфиблов в нательных рубахах с черно-белыми полосами и темных расклешенных брюках действительно сбежались на свист, от чего у девушки зарябило в глазах. Не обнаружив проблемы, экипаж потребовал у «истеричной барышни» объяснений. Хапуга и правда потеряла самообладание, обвинив гномов в безалаберности.