Чтение онлайн

После яичницы мы пили кофе и ели торт. «Птичье молоко» сегодня в битве за внимание безнадёжно проиграло Владимиру Высоцкому. Торт всем понравился. Так же, как и яичница Бурцева. Но мы с Леной за его изготовление удостоились лишь скупых и мимолётных похвал — внимание Бурцевых (да и моё тоже) с торта быстро переключилось на рассказы Владимира Семёновича о том, как обслуживали клиентов во французских кафе, что во множестве присутствовали (по его словам) в Париже около Эйфелевой башни.

Свой кусок торта Настя съела быстро. Она взглянула на часы и заявила, что у неё появилась хорошая идея. Вскочила из-за стола и выбежала из столовой. Мы слышали звуки её шагов; услышали, как хлопнула входная дверь. Евгений Богданович тут же извлёк из кармана пачку сигарет «Новость» и закурил. Он откинулся на спинку стула, молчал, слушал наши разговоры (я рассказывал Высоцкому, что Котова поступит летом в театральный институт; и что мы с Леной вчера ездили в ГИТИС — Настя провела там для нас экскурсию).

Бурцева вернулась в столовую с гитарой в руках (Евгений Богданович к тому времени уже «замёл» следы своего курения). Настя заявила, что выпросила музыкальный инструмент «у соседей». Сказала, что «едва успела», пока те не ушли на работу. Она протянула гитару Высоцкому и попросила, чтобы тот спел «что-нибудь». Владимир Семёнович покачал головой и заявил, что пока не способен «на концертную деятельность». Заявил, что пожалеет наши уши. Пошутил, что «по утрам полезен кофе, а не потужные хрипы Высоцкого».

На Настином лице отразилось разочарование. Мне даже показалось, что Бурцева обиделась. Я вынул из кармана купленную вчера у Паши Смирнова пачку жевательной резинки «Wrigley». Открыл её и раздал по одной пластинке всем сидевшим за столом (не обделил ни себя, ни Бурцева, ни Высоцкого). Сказал, что получил жвачку вчера от приятеля. Девчонки жвачке обрадовались. Евгений Богданович отдал свою пластинку дочери. Владимир Семёнович — Котовой. Я попросил у Насти гитару. Проверил её настройку.

Сказал:

— Мы с Леной недавно готовили подарок на свадьбу друзей. Песню. Если не возражаете, мы её сейчас исполним. Сам я пою отвратно. Но голос Лены сгладит острые углы.

Я посмотрел на Котову — Лена кивнула, выбралась из-за стола и встала у меня за спиной. Высоцкий снова закурил. Бурцева уселась рядом со своим отцом, следила за моими перебиравшими струны пальцами. Евгений Богданович откинулся на спинку стула, скрестил на груди руки. Котова положила руку на моё плечо.

— Что тебе подарить, — пропел я, — кроме верной любви…

Голос Лены звучал у меня над головой. Я чувствовал, как пальцы Котовой сжимали моё плечо.

Первый раз Владимир Семёнович и Бурцевы прослушали припев молча.

Мы исполнили припев во второй раз — они улыбались…

…Под конец песни Высоцкий и Бурцевы нам в три голоса подпевали:

— … Что тебе подарить, человек мой дорогой. Как судьбу благодарить, что свела меня с тобой…

Я отметил, что у Евгения Богдановича неплохой голос (уж точно не хуже моего). А вот Насте не помешали бы уроки вокала — пела она старательно, но ужасно фальшивила. Я сыграл финальный аккорд — заглушил звучание струн. Котова наклонилась и поцеловала меня в щёку, уселась рядом со мной за стол (прижалась под столом коленом к моей ноге). Мы выслушали бурные Настины хвалебные возгласы, аплодисменты Владимира Семёновича и скупые похвалы Евгения Богдановича. Высоцкий поинтересовался, не сам ли я сочинил эту песню. Я покачал головой и ответил, что песня не моя. Признался, что «нагло спёр» её у неизвестного мне автора («услышал эту песню „случайно“ и перепел на свой лад»).

Бурцева поинтересовалась, знаем ли мы с Леной «что-нибудь такое же».

Я задумчиво потёр подбородок, посмотрел на Высоцкого.

— Владимир Семёнович, — сказал я, — вы не возражаете, если спою одну из ваших песен? Ту, которую вы написали для фильма «Стрелы Робин Гуда». «Балладу о любви».

Владимир Семёнович с десяток секунд пристально смотрел мне в лицо. Молчал. Будто вспоминал наш с ним вчерашний разговор.

Затем он вдруг сказал:

— А давай. Я тоже послушаю. Любопытно.

Вынул из пачки очередную сигарету, прикурил её. Зажмурил глаз, когда мимо его лица пролетела струйка дыма.

Я отыграл вступление.

— Когда вода всемирного потопа, — скорее проговорил, а не пропел я, — вернулась вновь в границы берегов, из пены уходящего потока на берег тихо выбралась любовь…

Старался, чтобы мой голос не хрипел в подражание Высоцкому (не уподобился Артурчику). Смотрел на лица слушателей, перебирал гитарные струны. Видел, что Владимир Семёнович слушал моё пение с интересом. Но он явно не наслаждался моим исполнением его творения. А вот Насте и Лене песня нравилась — это читалось на их лицах. Слушал меня и Бурцев, не без удовольствия отыгрывая при этом роль пассивного курильщика (за столом сейчас курил только Высоцкий). Я вспомнил, что «Балладу о любви» Артур Прохоров обычно исполнял, когда снова влюблялся. А влюблялся Артурчик часто: даже когда был в очередной раз женат (причём, влюблялся он обычно не в свою жену). По звучанию этих строк я и определял, что мой друг снова «попал».

— … Я дышу — и значит, я люблю! — пропел я. — Я люблю — и значит, я живу!

Резко замолчал, накрыл ладонью струны. Вновь почувствовал прикосновение Лениного колена к моей ноге под столом. Посмотрел на Высоцкого, который будто позабыл о наполовину истлевшей сигарете.

— Какая замечательная песня, — сказала Бурцева.

Она повернулась к Высоцкому и заявила:

— Володя, вы гениальный поэт! Я не устану вам это повторять. Я согласна с Наполеоном Бонапартом, который говорил: «Гениальные люди — это метеориты, призванные сгореть, чтобы озарить свой век». Володя — вы один из тех немногих метеоритов, которые озаряют наш век! Спасибо вам.

Мне показалось, что Высоцкий вздрогнул. Владимир Семёнович взглянул на Бурцеву.

Он натянуто улыбнулся и сообщил:

— Очень надеюсь, Анастасия Евгеньевна, что я сгорю не так быстро, как этого бы многим моим завистникам хотелось.

— Володя, а что это за баллады, о которых сказал Сергей? — спросила Бурцева. — Спойте нам хотя бы ещё одну! Пожалуйста! Сергей хорошо пел. Но я бы послушала эти песни в вашем исполнении. Я вас очень прошу, Володя!

Высоцкий ухмыльнулся.

— Пока мои баллады для кинокартины «Стрелы Робин Гуда» существуют только на бумаге, — сказал он. — За исключением «Баллады о любви», разумеется. Но и она… эээ… в черновой версии, которую я обязательно доработаю.

Он протянул ко мне руки — я через стол передал ему гитару. Владимир Семёнович осмотрел музыкальный инструмент, покачал головой.

Высоцкий посмотрел на Настю и сказал:

— Но я спою вам пару других песен. Написанных недавно. По сути, это не песни, а стихи под музыку. Я не певец, а поэт. Но если вы, Анастасия Евгеньевна настаиваете…

Владимир Семёнович провёл пальцем по струнам — те послушно откликнулись на его прикосновение.

Евгений Богданович вскинул руку.

— Так, стоп, — произнёс он. — Раз уж такое дело, что моя дочь уговорила спеть Высоцкого… Я позвоню на работу и предупрежу их, что сегодня там не появлюсь.

Он пожал плечами, усмехнулся.

— В конце концов, чем я хуже Насти? — спросил Евгений Богданович. — В крайнем случае, позвоню тестю и попрошу, чтобы он и для меня «что-нибудь придумал».

Владимир Высоцкий покинул квартиру Бурцевых ближе к вечеру: повёз меня, Лену и Настю на Павелецкий вокзал. Мы попрощались с Владимиром Семёновичам на стоянке около вокзала. Поблагодарили его за «потраченное на нас» время. Володя (Владимир Семёнович сам предложил, чтобы мы его так называли) заявил, что рад нашему знакомству. Он оставил короткую записку и автограф для Артурчика. Пожелал Лене, чтобы она летом непременно поступила в театральный институт. Заявил, что он однажды «обязательно» выйдет вместе с ней на сцену если не как партнёр по спектаклю, то как зритель (пообещал: подарит ей по окончании спектакля огромный букет цветов). Высоцкий сказал, что непременно снова увидится с нами этим летом, когда мы вернёмся в Москву.