Чтение онлайн

В то же время Иса никому не хотела показывать, как именно проходит активация — на сенсорной поверхности нужно было начертить всего один знак из давно забытого алфавита. Система была древней и вовсе не предназначалась для военных операций — напротив, всё делалось настолько просто, чтобы можно было разбудить напарника быстро и экстренно. Этот символ Иса оставила только троим сотрудникам своей команды, а на первом саркофаге чертила его сама.

Крышка зашипела и послушно двинулась в сторону. Иса затаила дыхание. Из-под полупрозрачного экрана медленно показывалось красивое, молодое идеально ухоженное лицо. Только на щеках через некоторое время показались дорожки инея.

Губы императрицы задрожали, как от холода. Иса необычайно остро вспомнила это состояние — только ей пришлось пережить его не в окружении медиков, а в чужом, опасном мире, рядом с людьми, которые собирались её использовать.

— Аврора… — тихонько позвала она.

Аврора медленно открыла глаза.

— Ты помнишь меня?

Аврора смотрела на неё расширившимися зрачками, и на мгновение Исе стало страшно. Потом бывшая императрица подняла руку и коснулась горла.

Губы её шевельнулись, но не произнесли ни звука.

Иса инстинктивно наклонилась.

— Какой… сейчас год? — она скорее прочитала по губам, чем разобрала звук.

— Две тысячи тридцать третий по летоисчислению Земли. Мы полагаем, что с момента твоего усыпления прошла около тысячи лет.

Аврора устало закрыла глаза.

Но губы её снова шевельнулись. Иса не была уверена, но ей показалось, что она разобрала:

— Он… идёт.

Эти три недели Иса провела в разъездах — так что не было времени ни на встречи с Дезмондом, ни на объяснения с Ноланом. Видеться с Дезмондом походя не хотелось — слишком многое нужно было обсудить. Она боялась даже звонить ему, потому что чувствовала, что не сможет одновременно думать об экспедиции и о том, что происходило между ними. О том, чем собирается заняться, она рассказала ему сразу. Разумеется, новость о том, что Орден не будет принимать участия в подъёме саркофагов, Дезмонд встретил без энтузиазма.

— Если всё пройдёт хорошо, ты узнаешь о результатах, — пообещала она. — Согласись, будет честно, если Аврора сама решит, встречаться с Аэцием или нет. Я говорю тебе об этом не как послу, а как человеку, которому доверяю, и очень надеюсь, что ты не станешь использовать мою честность против меня.

Этого делать Дезмонд не собирался. Но столь же честно предупредил, что Галактион ждёт новостей от него не реже, чем раз в месяц. И по истечении этого срока он так или иначе должен будет ответить ему хоть что-нибудь.

Что же касается Нолана, то Иса понимала, что нужно объясниться. Что несколько сотен лет брака вперемешку со ссорами и разводами предполагают некую степень ответственности… но заставить себя снова с ним встретиться не могла. Она утешала себя мыслью о том, что их последний разговор с Ноланом сам по себе предполагает разрыв. Однако с последней встречи Нолан несколько раз звонил. В основном — не вовремя. Иса отбивала звонок и во второй раз ответила смской: «Я на раскопках в Атлантике. Не знаю, когда вернусь». Если Нолан и удивился, то никак не показал этого удивления.

Возвращение в собственную квартиру — некогда вроде любимую, и задуманную с большими надеждами — виделось Исе как туча на горизонте. То, что туда всё ещё может прийти Нолан, было одной из причин. Но помимо этого на неё давила сама атмосфера. С момента начала работы над экспедицией она провела в Нью Йорке всего одну ночь — сразу после пробуждения Авроры. Проследив, чтобы пробуждающейся древней оказали необходимый уход, встревоженная и растерянная, она поехала не к себе домой, а к Дезмонду — но дверь никто не открыл.

Иса ещё погуляла рядом с домом по берегу реки, позвонила в дверь ещё раз… Потом взяла ком и написала: «Я очень надеюсь, что тебя сейчас не пытает какой-нибудь урод. Если нет — позвони».

Звонок раздался мгновенно.

— Прости… — отозвался Дезмонд. — Что произошло?

— Я хотела заехать к тебе, но тебя здесь нет.

— Извини. Я действительно сейчас далеко.

Иса отметила про себя, что он не говорит — где. Но спорить не хотелось.

— Жаль, — только и сказала она. — Тогда я поеду в свою старую квартиру. И там, может быть, будет Нолан. И…

— Иса! — перебил её Дезмонд, явно недовольный таким направлением разговора. — Я правда сейчас не могу.

— Хорошо, — вздохнула она. — Когда освободишься — позвони.

Уже по дороге домой она решила, что будет собирать вещи. Но вместо этого, едва ступив в квартиру, замерла, глядя на безалаберно брошенную на кухонном диване рукопись. Подошла к ней. Осторожно взяла в руки, снова как в первый раз опасаясь, что та рассыплется под её пальцами. Иса перевела уже больше половины, но пока так толком и не поняла, что к чему.

«Он идёт», — снова, в который раз за день, всплыли в памяти непонятные слова.

Иса села на диван и рассеяно перечитала несколько строк, которые ей удалось расшифровать:

«Та, которая придёт, на чьё чело возляжет венец. Да соберёт под свою власть тысячу миров.

Та, которая придёт, чьи руки поднимут священный меч. Да охранит мир людей от всех врагов.

Та, которая придёт, чьи руки примут скипетр древних королей. Да создаст новый мир на руинах империи, разрушенной войной».

Над центральным корпусом школы рейнджеров на Интаке расцветала осень. Ещё не та, золотая, о которой пишут стихи, а лишь самая первая, шелестящая зеленью листвы и скользящая над побережьем лёгким, но уже несущим прохладу ветерком.

Зимы здесь были жёсткие, такие, что весь берег заметало снегом, но это и нравилось Аэцию. Такими зимами он любил сидеть у окна и смотреть на запорошенные снегом ветви деревьев — вечнозелёных сосен и елей, ставших основой для парка. Далеко на севере билось о скалы море — серое и холодное, казавшееся только узкой полоской водной глади, под которой прятался ледяной кит времени. Такой же древний, как и сам Аэций, океан смотрел на бессмертного из-под шебутной россыпи волн маленькими чёрными глазками, и иногда Аэций, наливая себе бокал вина, приподнимал его и отдавал океану салют. Он представлял, как время салютует ему в ответ, и разговаривал с ним, припоминая им одним ведомые времена и сказания.

Весна на Интаке наступала рано, и была она будто пробуждение от смерти, будто возрождение, будто свет восходящего солнца, блеснувший в кромешной темноте.

Аэций любил весну, потому что в это время парк наполнялся весёлыми криками и песнями очнувшихся от спячки учеников. Сначала самых младших — тех, кому не терпелось пуститься в игры больше всех. Голоса у них были звонкие, они щебетали на одной волне с птицами, возвещая о том, что наступает утро.

Голоса старших звучали как перезвон колоколов. Они раскатами раздавались над парком, когда снег уже стаивал до конца. Старшие гуляли, пили, пели, любили девушек и дарили им цветы, сорванные здесь же, под покровом ночи, с ими же разведённых в апреле клумб.