Чтение онлайн

– Приступай, – велел ведущий.

Снегирь кивнул.

– Коктебель, – объявил он.

И зачитал:

Карадаг в тумане. Лед с горных вершин стекает в мое сердце.

Придет осень, и я сойду к теплому морю, пальцы ног моих окунутся в прах мертвых ракушек.

Большая корова пробьет рогом хрустальную сферу, солнце юга наполнит мою душу золотым сияньем.

И над полями прошла гроза, опьяненный бурей, я окуну пальцы рук в золотой песок и брошу взгляд в даль.

И оттуда, из-за убегающего горизонта, мне улыбнется он, Борхес.

На ристалище стало тихо.

Круто, подумал я. Кипчак посмотрел на меня с недоумением, Коровин стукнулся головой о решетку.

– Кто такой Борхес? – шепотом спросил Кипчак.

– Видишь ли, Кипчак, – принялся объяснять я. – Вот когда к твоей маме приходят подружки, они о чем говорят?

– Ну, не знаю… О погоде.

– А когда к этому Снегирю приходят друзья, они говорят о Борхесе. Понятно?

– Понятно, – вздохнул Кипчак.

Снегирь поклонился.

По трибунам перекатились жидкие хлопки. Пендрагон задумчиво покивал. Свинья издала полный сомнения кишечнополостной звук.

– Нескладно что-то, – сказал ведущий. – Рифма где? Рифму-то почему не дал?

– Это верлибр [90] , – с гордостью ответствовал Снегирь. – Тут рифма не полагается.

– Ладно, иди отсюда, Тулуз-Лотрек [91] , – ведущий сделал презрительно-прогоняющий жест. – Не полагается… Так и я могу сбацать. Следующий!

Снегирь удалился, а его место занял другой претендент, с бородой и без чернильницы, в пиджаке, однако.

– Претендент Тытырин, – объявил претендент. – Прочту настоящие стихи.

Тытырин закрыл на секунду глаза, затем сразу выдал:

В последующих строфах рассказывалось про копны, лихую молодецкую удаль и глубокую грусть, про запах свежесрубленных берез и про разливающийся по вечерам малиновый перезвон и песни соловья.

Грусть… Но грусть не отменяет беспощадности. Скоро я узнаю.

На ристалище развернулся экшн – перед самыми песнями соловья Тытырин выхватил из-за пазухи шапку и быстро надел ее на голову.

Тытырин охнул и лихо хлопнул шапку оземь. Трибуны захлопали оживленней. Свинья хрюкнула. Пендрагон одобрительно кивал.

– Молодец! – Ведущий хлопнул Тытырина по плечу. – Персиваль был бы тобой доволен. Только не в тему немного. При чем тут Россия, мы в Деспотате.

– Я могу по-другому, – Тытырин схватил ведущего за руку. – Вот так.

– Это хуже, – поморщился конферансье. – Карпаты какие-то… Шагай, Гарин-Михайловский [92] , шагай!

Претендент Тытырин поклонился и удалился на трибуны.

– Претендент Ямомото, сёгун Внутреннего Предела, – объявил конферансье. – Почетный лауреат Первого Открытого Поэтического Турнира. Приветствуем.

Трибуны приветливо приветствовали прошлогоднего лауреата, весьма походившего на самурая.

Как бы подтверждая свою самурайскую сущность, Ямомото выхватил меч, произвел несколько выпадов. Свинья с опаской посторонилась на окраину арены. Зрители одобрительно загудели. Ямомото резко спрятал меч в ножны и хриплым гортанным голосом произнес:

А этот Ямомото оказался блюдолизом. Глаза дракона – это круто, глаза дракона – это звучит.

– Неправильный размер, – покачал головой Коровин. – Хайку не так сочиняется…

– А мне понравилось, – сказал Кипчак. – Только что такое сакура?

– Это черешня, – объяснил я.

– А что такое черешня?

Что такое черешня, я объяснить не успел. Трибуны взорвались аплодисментами. Хлопал даже Пендрагон. Потихоньку так, значительно.

Свинья вздрогнула.

Я надеялся, что после такого триумфа Ямомото, как всякий честный самурай, покончит с собой, но Ямомото меня разочаровал. Кодекс Буси-до был ему явно чужд. Ямомото сделал сердитое лицо и вышел в калитку.

– Претендент Ракитченко, – объявил ведущий.

На арену выбрался здоровенный слонообразный парень. Какой-то нечесаный и немытый, в больших, похожих на корыта сапогах.

– Ракита, давай побыстрее, – попросил ведущий.

– Хорошо, – сказал Ракитченко. – Мое стихотворение называется «Без ушей».

Ракитченко достал из-за пазухи листок бумаги и начал тихо и без выражения читать:

Там было еще несколько куплетов, то есть строф. Стихи были какие-то грустные и мне не глянулись. Но это дело вкуса. Вполне допускаю, что какой-нибудь там восьмилетней Сирени они вполне бы понравились. Может быть, она даже всплакнула бы.

Кипчак во всяком случае зашмыгал носом. Коровин молчал.

Я же наблюдал за Пендрагоном. Пендрагон сделал отмашку большим пальцем левой руки. Трибуны засвистели. В претендента Ракитченко попали два яйца, несколько помидоров и голова дохлой кошки. Ракитченко кивнул трибунам и удалился в калитку.

После Ракитченко выступали еще несколько претендентов со своими мадригалами, не имевшими большого успеха у публики. Публика подустала и хлопала уже неохотно. Все как-то ерзали и оглядывались, видимо, ожидали появления Иггдрасиля.

Вот и седьмой претендент под свист удалился в калитку. С трибуны спустился сам Пендрагон. Стало тихо.

– Сегодня я прочитаю поэму, – тихо сказал он.

– Да!!! – завопил ведущий. – Пронзи нас поэмой!

Пендрагон терпеливо посмотрел на ведущего, ведущий мелко поклонился и тоже убрался в калитку.