Чтение онлайн

А тут такое. Оно мне надо? Оно мне совсем не надо, но под прицелами часовых чёрта с два дёрнешься. Пожить-то хочется, причём тут, в колонии, а не на передовой.

Всего набралось двенадцать добровольцев, я тринадцатый. Когда отбор закончили, вербовщик встал перед нами и начал зачитывать список пофамильно. Когда он дошёл до меня, я сказал:

– Я против. Вы отбираете добровольцев, а я ни разу не доброволец.

На это вербовщик не обратил внимания, а я получил тычок прикладом от охранника.

Закончив перекличку, нас повели к выходу. Там посадили в машину. Я надеялся, что пешком поведут: думал, утеку. Доехали до вокзала, где нас высадили. Тут стоял эшелон.

Кроме нас в городе собрали ещё три десятка добровольцев: тут, возле Казани, не одна зона, точно не знаю сколько, но есть. Нас всех погрузили в одну теплушку, места на нарах не хватало, некоторые легли на полу. Я под нары залез – не подумайте чего, уберу часть пола и утеку.

Однако не успели закрыться двери, как начали выкликать мою фамилию. Откликаться я и не думал, лежу себе, жду отправления. А этот не унимается. Приказал выгнать всех наружу. Я маленький кусок доски в стене убрал, как будто сучок вытащил, глянул, а там оцепление. И светло ещё, фиг сбежишь. Поэтому вагон я покидал последним, с хмурым видом пристроившись в конце строя.

Капитана, выкликавшего меня, всматриваясь в лица, я игнорировал. Он явно не знал меня в лицо. А паиньку из себя строить мне уже не надо, теперь-то уж что, всё равно бежать собираюсь.

Видимо, капитану указали на меня. Он подошёл, спросил:

– Заключённый, почему не откликаетесь?

– Глухота у меня. Избирательная.

– Выйти из строя.

Сделав два шага вперёд, я встал и тут же полетел от удара в голову. Вообще, тот в челюсть метил, но я чуть пригнулся и подставил более крепкий череп. Взвыв, капитан схватился за руку: отбил. У меня у самого звон стоял в ушах, как бы контузию не получить, и так от прошлой неделю отходил. Держась за голову, я осторожно сел.

В итоге по приказу начальника эшелона, а им был этот самый капитан, меня отправили в карцер. Откуда тут карцер? Нашёлся. Я думал, специально для меня прицепят вагон, где есть карцер. Нет, поступили просто: сунули меня в запирающийся на замок ящик, расположенный у паровоза, под тендером с кучей угля. С некоторым трудом, но я там поместился. А вскоре дали приказ на отбытие.

Эшелон пошёл прочь от Казани. Как только стемнело, я убрал кусок стенки ящика в том месте, где были ноги, и стал осторожно выбираться. Под ногами мелькали шпалы, свалюсь – превращусь в фарш под вагонами. Однако утёк и покатился под откос, вполне благополучно, ничего не поломал.

Эшелон уходил вдаль. Мелькнул огонёк фонаря на последнем вагоне, где маячил часовой, а я встал, отряхиваясь, и отдал им последний привет, ударив по сгибу локтя, показывая тем самым, что о них думаю.

Развернувшись, побежал прочь. Первым делом надо избавиться от одежды заключённого. Обычная городская одежда у меня есть, сейчас искупаюсь, и можно переодеваться в чистое. Хотя вода уже холодная, не для купания: меня забрали из колонии одиннадцатого сентября. Сегодня пятница, через несколько часов суббота наступит.

Что дальше делать, я уже решил. В отшельники подамся, уйду в леса, найду заброшенную сторожку и буду жить, охотиться, грибы собирать. До конца войны так проживу, а потом выйду к людям. На фронт уже не пошлют, закончилось всё, а от остального отобьюсь.

Я не считаю себя трусом или предателем. Я воевал, честно воевал, и хорошо, пока по рукам не надавали и на зону не упекли. Продолжать снова, как будто ничего не было, не собираюсь. Да я знаю, есть такие люди, что прощают. Но я не такой, я не буду прощать. Не умею.

Обидно, но поймали меня этой же ночью. Разбудили под утро, пинком. Оказалось, искали пропавшего в лесу ребёнка, прочёсывали местность и наткнулись на меня. Скрутили так, что не пошевелиться, ещё и попинали, выпытывая, не я ли ребёнка украл.

Наконец подошёл милиционер, что участвовал в поисках. Я не переоделся, видно, что беглый.

– Кто такой?

– А по мне не видно?

Уже светало, и поисковики гасили факелы, некоторые расходились, звали ребёнка – девочку, судя по имени.

– Не ершись. Я по-хорошему спрашиваю.

– Бежал с эшелона. Добровольцев с разных зон везли на фронт, в штрафбаты.

– Там же обучать должны?

– Это тех, кто не воевал и не служил. А я с начала войны и до июня этого года в войсках, пока под трибунал не попал.

– Так чего бежал, если доброволец?

– Я не доброволец, меня вытолкнули из строя. Того, кто это сделал, я убил специальным ударом в горло, но меня всё равно записали. И в карцер сунули. А я утёк.

– Давно?

– Через час как стемнело.

– Ясно. Кем в армии-то был?

– Последняя должность?

– Да.

– Заместитель начальника штаба бригады по разведке. ПНШ-два пятой гвардейской танковой бригады. Капитан. Дважды Герой Советского Союза.

Глаза троих парней, которым не было и восемнадцати, мужика, похоже, из фронтовиков, калеки, кисти руки нет, двух женщин и старшины надо было видеть.

– А как так? – спросил милиционер.

– Да просто. Приказал мне командарм, когда части попали в окружение под Харьковом, выводить их к своим. Больше ста тысяч вывел. А тут последняя группа – и немцы на хвосте, моторизованная рота. У меня танк, топлива нет, снаряды есть. Я показал, куда и как им пройти через передовую к нашим, а сам роту встретил и придержал. Я один был, экипаж с остальными отправил. Сжёг три танка и несколько грузовиков. В общем, меня подбили, танк загорелся, я еле выбрался. Контузило хорошо.

Перешёл фронт в другом месте, а там свежая дивизия. Решили, что капитаны такими молодыми быть не могут, документы мои – липа, в штаб моей армии запросы слать не стали. Выбивали признание, что я диверсант немецкий или ряженый: мол, форму с убитого снял. Я разведчик, контуженый, мне убить этих четверых – что сплюнуть. Вот и убил, когда избивать стали. Меня в погреб. Потом начальник разведки дивизии допрашивать стал, снова избивали. Очнулся в землянке, смог дверь открыть. Я в плохом состоянии был, оглушить часового не смог бы, поэтому убил его и утёк.

А днём застрелил и майора, и того сержанта, что меня избивал. У меня жизненное кредо такое, я всегда мщу. И своими я их не считал. Потом вышел к нашим, а меня под руки – и в камеру: свидетели были, как я часового убивал. Остальных досказать не смогли, я не признавался, но всё равно притянули к делу. Пять лет дали вместо пятнадцати. Думал, хоть тут спокойно поживу, в колонии. Два месяца счастья, форму для лётчиков шили. А тут этот подлый толчок в спину – и меня сразу записали в добровольцы. Твари.