Чтение онлайн

— Показатели? — прохрипел я.

— Весемьдесят на сорок, пульс сто десять. Температура тридцать пять и восемь… — сказал фельдшер.

— Флаконы с кровью в теплую воду ставили? Почему у нас больной на столе мерзнет?

Вот нам для полного счастья только гипотермии не хватает. А где я вам возьму операционную с тридцатью градусами, если на улице хорошо если пятнадцать. Последние дни выдались довольно прохладными, несмотря на май.

— Евгений Александрович, давайте, я помоюсь, держать буду, — влез в разговор Бурденко.

— Вам, Николай Нилович, заняться больше нечем? Я сейчас руку поменяю.

Время, казалось, остановилось. Прижимать аорту было всё тяжелее, а Гедройц всё возилась и возилась со швами. Говорить под руку не стал, хотя и хотелось. Вера и сама должна понимать, что действовать надо максимально быстро. Интересно, а почему никто не придумал до сих пор зажим на крупные артерии? Может, потому, что кто-то обленился вкрай и возомнил себя гением хирургии?

— Аорта ушита, — сказала Гедройц. — Перевязываю почечную артерию

— Отпускаю, — с облегчением ответил я.

Рано радоваться, швы могут оказаться несостоятельными, и кровь хлынет в малейшее отверстие с новой силой.

— Сухо, — прозвучал через пару секунд долгожданный вердикт.

— Слава богу и вам, Вера Игнатьевна. Давайте дальше.

Мы продолжили ревизию. Тут еще работы — непочатый край.

— Ого, да вы у нас певец, — оборвала мою полумедитацию Гедройц.

— Что? — встрепенулся я.

— Ну вы сейчас напевали на английском, такую грустную песню.

И она вдруг повторила довольно мелодично: «Нобады новз ю вэн юр даун эн аут». Вот это прокол! Давненько я так не косячил с культурным наследием будущего. Хорошо, что только припев спел, куплет про подпольное бухлишко мог вызвать у владеющей английским Веры Игнатьевны ненужные вопросы.

— Извините. Виноват, исправлюсь. Обычно только Агнесс Григорьевна страдает от моих вокальных упражнений.

— Не стоит, мне понравилось. Впрочем, продолжаем.

— Давление? — решил я сменить тему разговора.

— Сто на шестьдесят. Пульс сто. Температура тридцать шесть и одна.

— Везунчик, — выдохнул я. — Господь решил его оставить здесь еще для чего-то.

А вот и наступил тот сладостный момент, когда я скомандовал:

— Ушиваем кожу.

Я шагнул назад. Ноги слегка дрожали. Меня даже пошатнуло, когда подошел к умывальнику. Рядом опустилась на табурет бледная Гедройц.

— Остается ждать, — прохрипел я, вытирая лицо полотенцем. — Если инфекция не доберется… Будет жить.

— У вас на лбу кровь осталась, — показала на себе Вера. — Будто вы в индуизм перешли.

Мы переглянулись, и вдруг начали смеяться.

А на следующее утро нам скомандовали срочную эвакуацию. Бронепоезд оказался не всесильным. Японцы прорвали позиции с севера, Было принято решение отступать на подготовленные рубежи. И слава богу, ночью разрывы снарядов были слышны совсем рядом. По крайней мере, так показалось Михееву, который счел нужным немедленно меня разбудить. Человеколюбие высшей пробы — дергать начальника после смены ради такой фигни! Не на госпиталь ведь летят.

Но в этот раз нас не бросили. Выделили сопровождение, пригнали сразу десяток телег. Это уже не паника, а планомерное отступление. Мы тоже были не новички. Тяжелых и лежачих начали грузить первыми, легких и ходячих — мобилизовали помогать собирать имущество. Время на митинги я не тратил, но все же собрал персонал, толкнул короткую речь: если быстро отойдем, то не попадем под удар японцев. Вдохновляющая мотивация, ничего не скажешь.

Слаженность работы в такие минуты — лучшее из чудес. Никто не спорил, не жаловался. Раненых перекладывали на носилки, перевязочные наборы летели в ящики. Кто-то укладывал инструменты, кто-то собирал палатки. Дело нашлось всем.

Когда стало ясно, что через пару часов мы будем готовы к отходу, я вдруг решил попрощаться с Борей Липницким. Почему-то не мог уехать, не зайдя туда. Могила нашего коллеги стояла в тени деревьев, еще свежая, с наспех установленным крестом.

И тут я понял, что иду не один. За мной внезапно потянулись все врачи. Не сговариваясь.

Постояли молча. А что говорить? Слова уже сказаны, помощи от них мало.

В конце концов, я махнул рукой:

— Ну что ж. Пора.

Уже спустя два часа я скомандовал начало марша. Мы уходили под Мукден.

ПЕТЕРБУРГЪ. Арестованные въ Кронштадт? на англійскомъ пароход? три лица освобождены, такъ какъ оказались не японцами, и сегодня отправляются съ т?мъ же пароходомъ обратно. Одинъ изъ нихъ оказался малайцемъ, другой — корейцемъ, третій — китайцемъ.

ВЪ МОСКВ?. Идея именныхъ коекъ при городскихъ лазаретахъ на Дальнемъ Восток? пріобр?таетъ всё большій усп?хъ. Вчера поступили деньги на дв? койки имени служащихъ въ ресторан? «Эрмитажъ» и на дв? койки отъ Д. Ф. Б?ляева.

Обратный путь под Мукден, как ни странно это прозвучит после пережитого на Ялу, походил скорее на планомерную войсковую операцию, нежели на паническое бегство. Видимо, кто-то наверху, получив наконец по шапке за предыдущий бардак, решил продемонстрировать, что русская армия способна на организованные действия, даже отступая.

Дороги, конечно, лучше не стали: ухабы и грязь никуда не делись. Но теперь на каждом перекрестке маячили фигуры регулировщиков. По большей части это были казаки, хмурые, обветренные, но дело свое знавшие туго: взмах флажком — и наша повозка с ранеными втискивалась в общую колонну, другой взмах — и артиллерийский передок, чертыхаясь, уступал дорогу санитарному транспорту.

Даже я, циник со стажем, невольно испытал что-то вроде удивления, смешанного с робкой надеждой. «Неужели научились? — думал я, глядя, как четко, без обычной сумятицы и матерщины, расходятся встречные обозы. — Или это просто показательное выступление для какой-нибудь очередной инспекции из Петербурга?».

Больше всего я беспокоился за жену. Это для перенесших поход Ялу — Фэнхуанчэн сейчас у нас практически выезд на пикник. А для впервые переживающей подобное мероприятие? Мои попытки облегчить ее путешествие недолго оставались незамеченными. Когда я в очередной раз поддержал Агнесс под локоток, она тихо, почти шёпотом, сказала: